«Хорошие вещи уж слишком как-то вдруг быстро изнашиваются…»

«Деньги — даже не как вода, которая — вот она есть в ладошках, и вот её уже там нет… Деньги даже ещё быстрее воды — уж слишком как-то вдруг быстро исчезают…», — все эти выражения были личными словесными изобретениями Феликса.

Он любил изобретать.

​

Мудрицкий Киев любил, а в Москву скорее даже ненавидел. И, наверное, потому, что в украинской столице он побывал всего несколько раз за всю свою жизнь, а в Москве — учился.

И не просто учился в каком-то там ВУЗе, а, цитата: «…учился в Литературном институте Союза писателей СССР им. М. Горького в Москве», — конец цитаты.

Именно так Мудрицкий отрекомендовывал себя очередному (потенциальному) клиенту, и это, как правило, срабатывало. Ведь потенциальный клиент — это что?

Правильно: договор, смета счет… и акт выполненных работ.

​

Разница между этими двумя городами «была просто разительной», и это не тавтология, — подчеркивал Феликс, — воистину разительная разница! И с годами это его убеждение все больше укреплялось.

Киевляне и спокойнее, и отзывчивее, и куда радушнее москвичей. На вопросы отвечают обстоятельно, жестами и кивком головы подтверждая, что собеседник понял ответ, усвоил направление и дорогу, а москвич в лучшем случае головой боднёт куда-то неопределенно — то ли верх и влево, то ли вверх и вправо — мол, тебе туда. И — всё!

Однако Мудрицкий довольно быстро и как-то совсем неожиданно для себя, но нащупал правильный алгоритм общения с москвичами. Если, например, тебе требовалось узнать дорогу, то нужно было пристроиться рядышком к бегущему куда-то по своим делам пешеходу-москвичу и уже на ходу, а точнее даже — почти на бегу, задать свой вопрос. И… получаешь вполне адекватный ответ — вам туда, потом направо, потом налево, а потом еще левее. И все эти «рекомендации по нужному направлению», — не убавляя темпа шагов.

Мудрицкий часто вспоминал знаменитую репризу у Карцева: «Все куда-то бегут; те, которые справа, бегут налево; те которые слева, бегут направо… Граждане! Рубль дам тому, кто остановится…»

Это о Москве.

Коренной москвич, если вдруг в процессе разговора видит, что он больше уже не получит от тебя ничего нужного или полезного, тут же теряет к тебе всякий интерес.

​

То же самое и водители на дороге.

Мудрицкий сам не раз с этим сталкивался.

Правила дорожного движения одинаковы во всем мире и уж тем более во всем бывшем СССР, однако существуют ещё и так называемые неписаные правила. Если в Киеве ты вдруг надумал повернуть налево или развернуться через две сплошные, то оба потока — и встречный, и попутный — приостановятся и дадут тебе сделать этот, не совсем законный, маневр. Благодарно мигнёшь аварийкой, а в ответ также могут мигнуть фарами, мол, пожалуйста.

В Москве же, если ты на повороте (и ДАЖЕ на пешеходном переходе!!!), не успел задавить пешехода, то нужно открыть все окна и обматерить его так, чтобы все на перекрестке это услышали.

Да почему только Москва… а по России на трассе?

Едешь с приличной скоростью, догоняешь колонну грузовиков, и вдруг последний в колонне — прямо у тебя перед носом — включает неожиданно левый поворотник и становится в левый ряд. И начинает обгон колонны, а ты пиликаешь за ним со скоростью всей колонны, пока этот, последний, грузовик не станет головным.

Догоняешь следующую колонну фур. Последняя — опять же прямо у тебя перед носом — включает, блин, левый поворотник…

Феликс даже вспомнил один свой давний разговор с киевским дальнобоем, с которым ему однажды довелось подъехать от Пирятина до Киева:

— Ха, — коротко боднул головой воздух этот разговорчивый молодой парень. — Ты себе даже не представляешь. Какое-то время я работал в Польше, ходил на Францию, на Италию, на Балканы… Западные фирмачи водителями большегрузных фур берут всех: и украинцев, и белорусов. Даже молдаван берут. А русских — наотрез!

Теперь Феликс и сам понимал — почему.

​

Впрочем, с Москвой у Феликса имелись и приятные воспоминания — поступление сразу в два института, правда, с двух попыток, но все же…

 Из всех своих «оперативных авантюр», как он их называл, эта была — самая изящная. В первый раз, а это был 1985-й год, Феликс отправил свои опусы, лирические рассказы, сразу в два института — и в Литературный, и во ВГИК на сценарный. И в обоих институтах прошел предварительный творческий конкурс, и в оба института получил приглашения на вступительные экзамены.

— Я сам был в приятном недоумении, — признавался он потом даже самому себе.

Но делать нечего, и Феликс изготовил два комплекта документов:

— две медицинские справки;

— два комплекта фотографий «три на четыре с уголком»;

— два аттестата зрелости (пришлось сходить в свою бывшую школу и попросить дубликат вместо якобы утерянного);

— две справки с места работы с направлениями и рекомендациями (ну, это вообще легко было сделать), в редакции посмеялись, но под одним номером все-таки выдали две справки;

…и какие-то там еще, менее существенные, документы и бумажки.

И оба комплекта он отправил в оба института.

Однако на экзаменах проходного балла он не набрал — ни в тот, ни в другой институт.

Но Мудрицкий же был последовательным и целеустремленным человеком. По крайней мере, так он считал.

На следующий год он и рассказы «посолиднее» послал на предварительный творческий конкурс (и опять его прошел), и те же комплекты документов обновил, и вторично их послал в приемные комиссии…

Больше того — еще осенью записался на подготовительные курсы родного Донецкого университета, якобы для поступления на его филологический факультет. В университете на филологов всегда был недобор, особенно мальчиков, поэтому его записали даже в бесплатную бюджетную группу подготовки. Если не получится во ВГИК или Литературный, то Донецкий университет брал бы Мудрицкого — вообще без экзаменов! Правда, лишь в том случае, если бы преподаватели предварительных курсов (которые, к слову, являлись собственно и преподавателями университета) давали на то свое согласие.

А преподаватели — в конце концов, и дали такое свое согласие, поскольку Мудрицкий учился не просто лишь бы пройти и закончить эти курсы, а дисциплинированно ходил на вечерние лекции, писал конспекты и педантично выполнял все домашние задания.

Этот год Феликс вспоминал с двояким чувством: с одной стороны, с ужасом по поводу недовыспанных ночей, а с другой стороны…

​

О — другая сторона оказалась куда более приятна в воспоминаниях. За несколько осенних и зимних месяцев он повторил фактически всю школьную программу по языку, и сочинения в оба московских института написал на пятерки; плюс восстановил в памяти всю программу по литературе, а так же — по истории и еще по чём-то, Феликс уже и запамятовал, по чём именно.

А главное — именно тут, на подготовительных курсах он встретил свою Жанну!

 

Теперь вот — снова в Москву!

Выбор транспорта даже не стоял как вопрос; не самолетом — поскольку дорого, а поезд и дешевле, и отходит в шесть вечера. Лег спать в Донецке, и утром ты уже в столице — удобно! А главное — алгоритм этот отработан годами!

Хотелось бы побывать и во ВГИКе, куда он дважды поступал и однажды даже сдал все вступительные экзамены и набрал проходной бал. К слову, и общежитие там есть, и есть что вспомнить…

Хотелось бы побывать и в Литературном. Впрочем, что значит «хотелось бы»? Обязательно следует приехать на Тверской бульвар, куда он шесть лет ездил на сессии и сдавал всевозможные курсовые и прочие контрольные работы; а уж сколько экзаменов — и не упомнишь…

Остановиться можно в той же общаге Литературного, когда-то он там всех или почти всех из администрации знал. Впрочем, это слишком громко сказано — всех знал, но комендантшу помнил, и надеялся, что она его также не забыла. Все же почти десять лет прошло…

​

Приехал Феликс на Курский вокзал и вышел на площадь.

Это уже давно перестало быть анекдотом, но тутошние московские таксисты нередко на приезжих зарабатывали следующим образом.

Вылетает, например, из дверей Курского вокзала взъерошенный пассажир и — к таксистам:

— Мужики, хана! …опаздываю на поезд, два счетчика, на Ярославский!

Его везут по назначению, берут два счетчика (а то даже и три), а Ярославский вокзал, как и Казанский, кстати, — вот они, оба через дорогу, подземным переходом три минуты до любого.

Это место в Москве, к слову, так и называют «площадь трех вокзалов».

Если раньше подъездная площадка перед Курским буквально сплошь желтела и белела крышами государственных ГАЗ-24 с шашечками, то сегодня — почти одни иномарки. Но на улицу, как и прежде, выходишь через плотный коридор из мужчин с автомобильными ключами в руках:

— Такси нужно?

— Куда ехать?

— Такси не нужно?

Знакомая картина!

Нет-нет, такси мне не нужно.

Феликс человек экономный, он сейчас спустится в метро и — общественным транспортом!

А пока — выйти наружу — Москвой подышать, знакомые звуки послушать, знакомую картину увидеть… и всем своим существом ощутить эту ненавистную, но такую близкую столичную суету.

Также вспомнилось, впервые приехал в Москву — 1985-й, — а тут все в кальсонах ходят. Правда, выяснилось, это вовсе не кальсоны армейские, а мода такая. И как потом ещё выяснилось — очень удобная мода.

А что — чистое белое хэбэ, проветривается, комфортно, уютно. Со временем Мудрицкий даже начал различать фасоны и покрои. Вот — точно бывшие военные кальсоны, только нижние застёжки на щиколотках отрезаны, а вот — специального индивидуального пошива, и выкройка по фигуре, и две строчки по шву, как на джинсах, а не одна как в ширпотребе. Что молодые люди, что девушки, — все в кальсонах. Плюс еще и такие же рубашки-косоворотки. Мудрицкому понравилось.

Эту «моду» (так он думал) в Донецк первым привезет, но… до него, как оказывается, в такие одежды уже пол-Донецка начали одеваться…

 

Феликс был человеком ностальгирующим и любил возвращаться туда, где когда-то бывал; даже вот, видишь, за московской суетой — и то соскучился.

Между зданием вокзала и проезжей частью улицы (Земляной Вал, кажется, так она называется) на газоне — начинающаяся стройка: перерыто-перекопано, два скучающих экскаватора понуро опустили на землю свои ковши, и — ни одного строительного рабочего.

А время-то как раз далеко не обеденное, самое что ни на есть — рабочее утро!

Желтые, белые и разноцветные крыши государственных такси и иномарок — на всю площадь, и коридор из мужчин с ключами разветвляется и перемешивается с пассажирами.

Очередь к государственной стоянке такси огромна: люди и уехать-доехать хотят побыстрее, а частнику переплачивать не хочется.

Но эти — словно угри-вьюны меж пассажирами:

— Куда ехать?

—Такси не нужно?

— Всего пятьдесят рублей.

— Всего сто пятьдесят рублей… всего пятьсот рублей, — слышится то тут, то там.

И вдруг Феликс услышал фразу и сделал нечто совсем для себя неожиданное.

Если не сказать больше — совершенно иррациональное.

Какая-то белая маленькая иномарка у бордюра. Захлопнув за пассажиром правую заднюю дверь и обходя машину сзади, направляясь к своей водительской двери, скорее уж на автомате и по привычке, чем с надеждой подцепить еще пассажиров, водитель — высокий худощавый мужчина в грузинской фуражке-аэродроме, но без всякого кавказского акцента, а скорее с московским акающим, проговорил:

— Есть еще одно-два места на улицу Бориса Галушкина… улица Галушкина, два места!

Причем, у этого грузино-подобного таксиста-частника получилось как раз то самое, московское:

— …одно-два мест_на улиц_Борис-а_Алушкина… Есть?

Какой-то черт дернул Феликса за язык:

— Галушкина? Я… я на Галушкина!.. — и тут же прыгнул на переднее пассажирское, довольно ловко водрузив свою спортивную сумку на колени.

Оглянулся, поздоровался — сзади мужчина с женщиной.

Водитель в профиль — никакой не грузин, никакой не кавказец, только фуражка с огромным козырьком, который нависал над крупноватыми скулами и глубоко впавшими серыми небритыми щеками.

— На Галушкина, так – на Галушкина… — повторил он (и его «чисто московское Борис-а_Алушкина» вдруг одномоментно пропало), провернул ключ зажигания и на секунду полуобернулся своим огромным козырьком назад: — По Садовому или без пробок? — спросил он.

Сзади промолчали, а Феликс, на правах почти московского пассажира, сделал тот неопределенный жест плечом и одновременно головой, который должен был сказать водителю, что, мол, мне все равно, как тебе удобней.

Фуражка коротко кивнула в ответ:

— Поехали, — и машина тронулась.

​

— Что за стройка? — спросил Феликс, глядя на разделительный газон с экскаваторами.

Водитель, хоть и в кепке, хоть и хмурый, хоть и на иномарке, а оказался тем традиционным общительным таксистом, который свои чаевые как раз на общительности и зарабатывает.

— А, вот эта? Не, не стройка, а так, стоит. То строят, то прекращают, то снова возятся. Начинала какая-то строительная компания, даже забор со своими рекламами поставила, а Лужков взял да и запретил. Потом, говорят, этот бизнес у людей отобрал и сам начал строить. Теперь вот снова затишье. Торговый центр якобы тут будет. Рассказывают, что проект очень красивый! Он-то Лужкову и приглянулся. Да и место, как видишь, бойкое. Кто ж такое упустит?

 — Ну да, — согласился Феликс.

​

Поехали по Садовому кольцу; пробки не пробки, но машин стало значительно больше — тянучки перед светофорами, рывки с перекрестков, всё как обычно, и так до самого проспекта Мира, там поехали веселее.

Да, автомобилей на улицах Москвы значительно прибавилось. Встречались незнакомые, а иногда даже совсем экзотические модели. И эстакад над перекрестками прибавилось, и подземных переходов. А вот, наконец, и знаменитый на весь мир памятник — «Рабочий с молотком и Колхозница с серпом». Колхозницу с этого ракурса не видно, ее Рабочий загораживает, только серп и выдающаяся вперед женская грудь. Памятник остался по диагонали слева от перекрестка, и машина покатилась вниз вдоль трамвайных рельсов. И трамваи всё те же, чешские.

Через минуту женщина скомандовала:

— Нам здесь!

Феликс узнал пожарное общежитие и также подхватил свою сумку. Не глядя на таксиста, сунул тому в руку какую-то купюру — счетчик же надо на троих делить, если по правилам… Верно?

И вышел.

Да, точно, вон и курсанты в своих зеленых формах курят стайкой, а общежитие ВГИКа — ниже, оно следующее.