Мы вошли в класс, собрание уже давно шло и даже, похоже, заканчивалось. Анна Сергеевна сидела за учительским столом в своей привычной неподвижной позе: спина прямая, без эмоций на лице, словно гипсовая девушка с веслом или мальчик с пионерским горном.

Только не в мелу (точнее, в гипсе), а в черном базальте. Черная (НЕ снежная, но ледяная) королева.

Рядом с ней у доски скучно стояла пухлогубая царица Тамара, судя по всему — и комсорг, и староста, и стукачка — в одном лице.

​

Эти двое и все остальные, сидевшие за партами, молча проводили нас глазами. В классе пустовало всего несколько мест: наши с Миклухой, место Лидочки Малаховой, Фролова и побитого мной сегодня Гришки.

На первой парте в среднем ряду уткнулась лицом вниз миниатюрная Манерова, руки подвернуты глубоко под себя, и лишь ее остренькое плечико мелко подрагивало.

​

Я шел впереди и, дойдя до нашей парты, остановился, чтобы пропустить на свое место Миклуху, но Анна Сергеевна сесть не дала:

— Карась, ведь насколько я знаю, директор отпустил тебя домой?

Я ничего не ответил, а она повернулась к Тамаре:

— Так, может быть, пусть опоздавшие и выскажутся?

​

Царица Тамара без паузы, словно отличница у доски, тут же равнодушно протараторила своими капризными припухлыми губами:

— Слово предоставляется Михаилу Карасю.

​

Я попытался вспомнить, как было принято выступать на комсомольских собраниях – с места или от школьной доски?

И – вспомнил!

Когда нужно было отрапортовать о каких-нибудь успехах или достижениях, то выходили к доске, словно на трибуну. А когда отчитывали твоего товарища, одноклассника или однокурсника, то выступавшие обычно нехотя поднимались со своих мест и к доске не выходили. Они негромко бурчали себе под нос что-то невразумительное о недостойном поведении, о выводах, которые следовало бы сделать, и об уроках, которые следовало бы извлечь.

И старались поскорее сесть.

​

Я вдруг сделал по-другому, чем несказанно удивил всех — и одноклассников, и царицу Тамару, и Анну Сергеевну, и даже заплаканную Таньку Манерову.

​

Я неторопливо подошел к ее парте, вытащил из-под щеки одну из ладошек. Остренькое плечико перестало дергаться, Манерова подняла на меня голову и вопросительно посмотрела на Анну Сергеевну.

— А что, мне нравится, — сказал я.

​

Затихли задние парты, Манерова перевела на меня свои откровенно испуганные глаза.

К слову, не такие уж и заплаканные, а лишь слегка припухшие.

Я отпустил ее руку.

​

— Считается, что маникюр французское изобретение, — сказал я.

Подошел к доске, неторопливо нашел подходящий кусочек мела.

— Но это не так. Оно пришло к нам из древнего Рима, и в переводе с латыни слово «манус» означает – «рука», а «куре» – «уход, забота». То есть, маникюр – это забота о руках.

И я мелом написал в столбик оба эти латинские слова и рядом еще столбик — перевод на русский.

Подчеркнул и ниже написал слово – маникюр – с маленькой буквы.

​

— Также доподлинно известно, — продолжал я, — что еще раньше, в Древнем Египте, женщины окрашивали ногти растительными красителями, в частности, хной. Причем, в те далекие времена это занятие не было чисто женским, мужчины тоже заботились о своих руках.

​

За окнами была хоть и ранняя, но довольно теплая весна, однако мухи появиться еще не успели, и если хотя бы одна такая сейчас пролетела под потолком, то ее звук был бы слышен даже в коридоре – такая тишина стояла в классе.

​

А я продолжал.

— Более того, форма и цвет ногтей – были своего рада знаками социального отличия. Как на Руси в старину рукава до колен, так и у римлян длинные и яркие ногти указывали на принадлежность человека к знатному роду, на его высокое общественное положение. А вот представителям простых сословий положено было иметь только короткие ногти и только светлых тонов.

​

Мои одноклассники, а точнее – одноклассники Михаила Карася, слушали меня в буквальном смысле этого выражения – с раскрывшимися ртами. Откуда я всё это знаю? Но самое интересное заключалось даже не в том, что я так много знаю о маникюре, сколько в том, — с каким глубоким знанием ораторского красноречия, с какой уверенностью, легкостью и с какой скоростью я завладел их вниманием.

Мгновенно!

Кто же я, в конце концов: автомобильный инженер, отставник-офицер или учитель истории?

​

Я размышлял, а мой голос между тем продолжал звучать:

— А в современном его понимании он действительно возник во Франции, поэтому, кстати, сейчас так и произносится во всем мире на французский манер – маникюр. По одной из версий, у короля Людовика Пятнадцатого однажды воспалился заусенец на пальце, и придворный медик откусил его зубами. Это и натолкнуло смышленого доктора на идею специального инструмента. А племянница этого врачевателя, в свою очередь, также оказалось дамой энергичной и весьма предприимчивой. Благодаря её усилиям маникюр и начал становиться все более и более популярным. Причем, не только в Париже. Кстати, именно в те времена появилась специальная апельсиновая палочка, которой до сих пор используются настоящие мастера маникюра.

​

Я повернулся к Анне Сергеевне за учительским столом и добавил:

— Так что, в первую очередь, маникюр – это гигиена. И вы, Анна Сергеевна, знаете это не хуже меня. И даже лучше.

 

Ничто не поколебало ее невозмутимости, на ее лице не шевельнулась даже тень от деревьев из окна.

​

Я повернулся к классу:

— Первый лак для ногтей появился в Америке в 1917 году, он был розового цвета, а уже в двадцатые годы модницы всего мира могли приобрести лаки самых разных цветов и оттенков. И что особенно интересно: в те времена лак для ногтей продавался исключительно в аптеках. Это лишний раз подтверждает мысль о том, что маникюр – это, повторяю, в первую очередь гигиена, а уже потом красота и мода.

​

Я повернулся к доске и написал ниже еще одну строчку из нескольких слов:

— Египет, Рим, Франция, США 1962 год.

 

…и продолжал говорить:

— В 60-е годы у компаний, которые производили материалы для стоматологических поликлиник, появились новые клиенты – как раз владельцы маникюрных кабинетов. По одной из версий некий дантист в Америке накладывал на ногти своей жены стоматологический материал под названием «акрил» для того, чтобы избавить её от вредной привычки обкусывать ногти – так на свет появилась идея наращивания ногтей.

 

Я повернулся к Анне Сергеевне:

— Ведь любая женщина мечтает о длинных ногтях красивой правильной формы. Верно?

​

Царица Тамара тоже обернулась к Анне Сергеевне, но та по-прежнему не шевелилась.

​

— В 1975 году в той же Америке придумали так называемый французский маникюр. Интересно, что и он к Франции также не имеет никакого отношения, его придумали в Голливуде. Во время съемок актрисам приходилось по нескольку раз в день перекрашивать ногти под каждый новый костюм, для каждого нового дубля, а это отнимало уйму времени. Вот тогда один американский гример и придумал наносить на ногти нежный бледно-розовый лак с белой полоской по краю. Именно этот маникюр и стали называть французским.

 

Я написал на доске последнюю строчку: «Голливуд, 1975 год».

— Откуда ты все это знаешь, Карась, – спросила Анна Сергеевна, не поменяв позы и, как мне показалось, даже без вопросительной интонации в голосе.

— В одной умной книжке вычитал, — ответил я.

— И ты помнишь, в какой?

— Конечно, помню, это словарь Ушакова, том, кажется, второй, издательство Политпросвет, год издания 1938-й. А что?

— Про Голливуд 1975-го года – это тоже у Ушакова от 1938-го года издания?

Позади меня чей-то женский голосок сдержанно пырскнул, в дальнем углу кто-то хмыкнул.

Зашумели.

Я обернулся к аудитории.

​

Слегка покрасневшие бусинки-глаза Манеровой выражали одновременно и несчастье от того, что она оказалась героиней комсомольского собрания на тему аморального поведения, и благодарность за то, что хотя бы один из комсомольцев (Мишка Карась) не стал ее «пропесочивать», а даже, получается, наоборот...

А еще, слегка воспаленные, ее глаза смеялись вместе со всеми остальными от того, что Карась настолько запутался в датах, одна из которых – 1975 год – даже еще не наступила.

 

И вот это уже прокол!

Со словарем Ушакова, это верно, я перебрал.

Впрочем – пусть будет, может быть, оно и к лучшему.

​

Я ничего не ответил Анне Сергеевне, снова подошел к Манеровой, взял ее маленькую ладошку в свою (рука ребенка) и, как ни в чем не бывало, продолжал:

— А вот цвет лака для ногтей следует подбирать к цвету губной помады, кофточки или, например, к цвету туфель. Вот тогда будет и гигиена, и красота.

— Ну-ну, – услышал я голос Анны Сергеевны. — Ты нам тут, Карась, еще немножко поговори, и завтра наши девочки придут в школу с накрашенными губами.

Я обернулся и ответил:

— А красить губы – это оттуда же, из Египта: смесь ржавчины и рыжей глины с берегов древнего Нила – вот первая губная помада, которая известна человечеству.

​

И я, и Анна Сергеевна — мы оба знали, что последними в разговоре должны были бы прозвучать ее слова.

И она хотела что-то сказать.

​

Но — не сказала.