Глава 40
Мудрицкий подслушивает
посетителей кафе
17 мая, 2000 год
Мудрицкий всегда считал себя человеком любопытным.
Точнее — любознательным.
Это — не в смысле совать нос куда не следует или куда ни попадя, а в плане познавания окружающей жизни, разных людей, их характеров и тп и тд.
Он ведь фотограф, журналист, литератор… или как?
…ну, еще он кинематографист и приличный оператор — это понятно, — ведь талантливый человек должен быть талантлив во всем.
Это кафе Мудрицкий даже в некотором роде полюбил, хотя заведения подобного типа он не особо жаловал. Если не дома, а в городе, то покушать всегда можно найти место по куда более приемлемым ценам. Но именно здесь состоялось когда-то первое его деловое свидание с Николаем Дмитриевичем, и который сегодня является его «бюджетообразующим партнером» — так принято говорить в определенных медийно-рекламных кругах. В кои веки он теперь мог сюда зайти хотя бы только для того, чтобы выпить чашечку кофе и — что самое приятное — позволить себе оставить девочке сдачу.
Приглядел Феликс для себя и тот самый столик, когда он случайно подслушал разговор Николая Дмитриевича с Федором Подскребаевым. Какая-то акустическая аномалия существовала в этом месте, а Феликс… ну и ладно… начал ею пользоваться.
Во второй раз это случилось буквально через несколько дней после той памятной встречи. Мудрицкий по привычке сел за этот же столик, заказал себе кофе и вдруг отчетливо услышал за пальмой разговор двух мужчин.
Их лиц (да и самих людей) он не видел (как и в прошлый раз), а только различал один грубый громкий и насыщенный голос, а второй — с хрипотцой, слегка надтреснутый, словно радиопостановка из репродуктора.
Громкий басовито спросил:
— О, да ты, я гляжу, прямо с мойки? Машина чистая.
— Аж противно, скажи, — негромко проскрипел второй голос. — Такая чистая, что реально муторно!
И Мудрицкого вдруг пробило!
А ведь действительно, существует такой тип людей, которые любят чистоту, аккуратность, пунктуальность и исполнительность. К таким людям я отношу себя, — подумал Феликс, — и при этом понимаю, что на самом-то деле не такой уж я и аккуратный; можно быть еще более пунктуальным, аккуратным и исполнительным.
Однако существует и такой типаж людей, которым без разницы: чисто ли на столе или в машине. Такой может кушать руками, и ему до лампочки — с чистой тарелки он кушает или жрёт из деревянного корыта. Такой ездит в совершенно грязной машине с крошками на полу и разводами по всем стёклам.
И совершенно от всего этого не комплексует.
Феликс немедленно достал свой маленький блокнотик, снял очки и положил их на стол (он читал и писал, как всякий близорукий — без очков) и записал в блокнот:
«А ещё существует и вот такой тип людей. Он смотрит на свой автомобиль и ему «реально противно и муторно» от того, что тот такой чистый и вымытый. Ему дискомфортно даже от того, что и сам он — «слишком чистый».
Феликс стал размышлять дальше и даже вспомнил, что есть такая «вполне себе научная» теория о том, что человеческий организм, вырабатывая определенный тип бактерий и прочих микроорганизмов, создает вокруг себя некое облако из микробов и запахов. Это «микробиологическое» облако (которое способны видеть некоторые экстрасенсы в качестве ауры), а также бактерии непосредственно на коже, создают некий защитный слой от агрессивной окружающей среды. И апологеты этой теории «на полном серьёзе» утверждают, что мыться следует не чаще, чем раз в неделю, а то и реже. В качестве доказательного примера они приводят сельских жителей, людей с отменным здоровьем, которые устраивают себе банный день чуть ли не раз в месяц.
Максимум, если слишком жарко, — можно окунуться в сельском ставке.
Мудрицкого аж передёрнуло от той мысли, что он вместо ежедневного утреннего горячего душа будет принимать душ… ну хотя бы раз в неделю.
Чесоткой зачешешься, — и это выражение также нужно запомнить!
Феликс снова склонился над блокнотиком:
«Такой человек гораздо уютнее и комфортнее чувствует себя в грязной, немытой машине, с пылью на приборной доске и с ветровым стеклом, сквозь которое почти ничего не видно... Именно такой человек сидел сейчас за соседним столом и участливо заглядывал своему собеседнику в глаза.
— Чистая, аж противно, правда?», — красиво, как ему показалось, закончил фразу Феликс.
Передёрнулся? — Мудрицкий скривился и недовольно пошевелил своими тонкими губами. Нет, так не пойдет, уж слишком много ненужной экспрессии и агрессии. (Ему также понравилось сочетание двух таких гранёных и таких аппетитных слов, как «экспрессия» и «агрессия», что он и эту мысль также записал, но отдельно, на другой страничке своего блокнота.)
Подумал минутку, потом склонился над блокнотиком и написал, шепотом диктуя самому себе вслух:
— Грязная машина это как в очереди — кому-то даже нравится пообщаться на общие темы, обсудить и выразить свое неудовольствие по поводу неправильного действия властей или, в крайнем случае, по поводу тех, кто конкретно виноват в том, почему образовалась именно эта очередь. Наконец, можно громко поорать на тех, «кто там, впереди, лезет без очереди, сволочь»! И мы не столько ропщем по поводу самой собственно очереди, сколько искренне ненавидим конкретную спину, заслоняющую тебе весь остальной мир.
Мудрицкий еще раз перечитал написанное и снова остался вполне доволен.
А недавно он услышал за пальмой вот такой «невероятно эстетствующий» диалог двух мужчин, и этот разговор он тут же по горячему записал в свой блокнот.
— Что ты сейчас читаешь? — спросил первый эстет.
— Да вот принесли мне, — ответил второй эстет, — роман «Король, дама, валет» некоего Владимира Набокова.
— Никогда не слышал.
— Да, это русский писатель, убежавший от революции, долго был у нас запрещенный, теперь вот прощённый и разрешённый. В общем, всё, как обычно.
— …и?
Второй эстет за пальмой задумался, словно подбирал нужные слова для ответа, и, наконец, выдал:
— Я должен просить прощения, однако я читаю этот роман Набокова и буквально охреневаю, блин, от высоты той художественной прозы, которой, блин, они, эти классики, блин, умели владеть!
Мудрицкий от неожиданности «даже кофеем кашлянул». Захотелось под каким-нибудь предлогом выйти из своей засады (например, сходить к ресепшену у входа или в туалет), чтобы хоть краем глаза посмотреть на этих своих коллег, литераторов-эстетов.
Мудрицкий тут же записал: «Я должен просить у вас прощения, однако я читаю этот роман и буквально охреневаю от высоты той художественной прозы, которой они, эти классики, блин, умели владеть».
Однако посмотреть на эстетов не удалось, прозвенела мобилка, и Мудрицкому пришлось рассчитаться и срочно уехать.
А сегодня в кафе, сидя за своим традиционным кофе и перечитывая блокнот, наткнулся взглядом на запись: «Недоразвитое чувство юмора», — и вспомнил, откуда она взялась.
Пили с Жанной недавно свой традиционный вечерний чай, разговаривали.
— Жанна, ответь мне, я вот задумался. Если сказать: «у разных людей разное чувство юмора», — это ведь будет неграмотно. А сказать, что «…у разных людей разные чувства юмора», — тоже неправильно. Как думаешь?
Жанна как обычно трезво и прагматично, даже не задумываясь, тут же ответила:
— У разных людей по-разному развито чувство юмора.
— Да, верно, ты как всегда права. Значит, есть люди, у которых это чувство недоразвито? — и он достал свой блокнотик и записал фразу про «недоразвитое чувство юмора».
Сейчас, здесь в кафе, Феликс прочел запись, и она ему не понравилось. Что-то корявое и недосказанное было в этой фразе, хотя сама мысль была и прикольна и, где-то даже, философична.
Феликс подумал, зачеркнул фразу и ниже написал:
«Это был практичный, прижимистый мужик, из числа тех, у которых даже чувство юмора было слегка недоразвито».
Перечитал и опять остался недоволен. Хотел было снова поправить, но вдруг за пальмой неожиданно услышал два очень знакомых голоса:
— Кто? …эта жопа с глазками? — прошепелявил и одновременно просвистел первый голос, у которого получилось что-то типа «зопа с гласками».
И он принадлежал Александру, который гоняет на Форде Focus ST — Сашок!
Именно у него слегка погнуты передние нижние зубы, от этого кажется, что и верхняя губа чуть прикушена (слегка на кролика похож), поэтому и некоторые звуки у него получаются то свистящими, а другие – наоборот – слишком шипящими:
— Да какой же он гонщик (гонсик)? Он двигатель экономит, обороты экономит, наконец, машину экономит. Из него такой же гонщик, как из меня летающий пингвин (летаюций пингвин).
— Ну, яйцам не прикажешь, — ответил второй голос, более степенный и солидный.
Этого человека Мудрицкий тоже знал: владелец разноцветно-цветастого переливающегося Галанта — Николай Иванович Буров. А говорили они о Михаиле Ивановиче — это Феликс также понял, который на синей Субару Импрезе первым приехал когда-то в аэропорт.
Значит, это он — жопа с глазками? Да, очень похоже…
— Ты думаешь, у него еще и яйца есть? — спросил Сашок.
— Ну, на Бердянск он денег дал больше всех вас. Вы по сколько скинулись, по пятьсот? А этот дал штукарь баксов, — сказал Буров.
— И ты думаешь, он полезет в эту мясорубку? — спросил шипиляво свистящий Сашок. — Сильно сомневаюсь. И, кстати, что значит «вы скинулись»?
— А то и значит, — ответил Буров, — я в вашем Бердянске участвовать не собираюсь.
— Ага, значит, так?
— Да, значит так.
Мимо Мудрицкого к столику за пальмой прошла официантка с загруженным подносом, голоса смолкли, и какое-то время оттуда слышались только негромкие звуки приборов — вилок и ножей о тарелки.
Опять Бердянск…
Мудрицкий не сильно заморачивался по поводу лидеров и аутсайдеров в украинском автоспорте. Он не отслеживал результаты и перемещения в таблицах, даже не очень разбирался в дисциплинах и долгое время был уверен, что автокросс и гонки на выживание — это одно и то же. И тут бьются-толкаются, и там толкаются-бьются, словно бабы на базаре. Но, только попав в команду к Николаю Дмитриевичу, выяснил для себя некоторые неожиданные вещи.
Например, Кубок Лиманов по мини-ралли и чемпионат Украины по классическому ралли — это разные дисциплины, в том числе, (и что самое главное) по деньгам. В «лиманах», например, как выражался Федор Подскребаев, «едут гопота и нищеброды», любой желающий может купить себе лицензию (хоть на вазовские Жигули, хоть на полноприводную иномарку), зарегистрироваться в соответствующем классе, и — гоняй себе на здоровье. Пока деньги не кончатся.
А вот в официальном чемпионате — там любые хотелки «только начинаются от полтинника».
То есть — с пятидесяти тысяч долларов.
Именно туда и чаялись, в конце концов, все устремления и надежды Николая Дмитриевича. Так что за свое будущее Феликс мог быть относительно спокойным. Даже на подножке такого поезда можно уехать весьма и весьма далеко.
А пока что Николай Дмитриевич «ехал» в автокроссе, тренировался и разминался.
Заявился он в 12-м, самом мощном классе (это автомобили с турбированными моторами), и что самое примечательное на соревнования приезжали «из постоянных» всего 4 — четыре! — участника. То есть, если ты обогнал хотя бы одного, то ты — уже третий, а это призовое место «со всеми вытекающими»: пьедестал, победный туш из репродукторов, кубок, диплом и — строчка в спортивной биографии.
Нет-нет, Мудрицкий отдавал себе полный отчет и понимал, что Николай Дмитриевич далек от той мысли, чтобы таким вот «дешёвым» способом собирать себе награды, но факт оставался тем фактом, что Феликсовская камера всегда умела поймать нужные ракурсы, а это:
— взлетающий клетчатый флаг перед желтым капотом Lancer Evolution Николая Дмитриевича;
— чьи-то руки, опускающие на шею наклонившегося Николая Дмитриевича ленточку со свисающей медалью (неважно какого достоинства);
— брызги шампанского с пьедестала на окружающих из бутылки в руках Николая Дмитриевича.
Это уже несколько раз происходило — и в Харькове, и в Одессе, и в Мариуполе. Также Мудрицкий переписал в свой блокнот и оставшийся календарь гонок (как список предстоящих командировок), и там упоминались Желтые воды, Днепропетровск, Феодосия и ещё что-то.
Но Бердянска — не было.
За пальмовым кустом, между тем, прозвучало (а точнее просвистело):
— Коля, а со там мой Мерседес? — спросил Сашок.
Да, у Александра ведь еще и Мерс имеется!
Через паузу, что-то дожевывая, Буров ответил:
— Работаем.
— И долго вы еще будете, это… работать?
— Ну, сам считай, — и Феликс представил себе обстоятельного степенного Бурова, который неторопливо отложил обеденные приборы и начал загибать свои короткие крепкие пальцы. — Сабвуфер ты заказал такой, чтобы под задницей у пассажирки от басов подпрыгивала сидушка, правильно? Это раз. Второе, ты наказал мне закупить вполне определенные «пищалки». Верно? Верно. Но я пообщался с коллегами, почитал характеристики, и эти две вещи друг к другу никак не подходят. То есть басы с этими высокочастотными динамиками — ну аж никак не стыкуются. А нужные высокочастотники есть только в Прибалтике. Заказывать? Или купить то барахло, на которое ты мне указал?
— Нет-нет, Коля, делай как надо! Покупай что нужно и на деньги не смотри, я все оплачу.
— И, наконец, третье: для подобной конфигурации не подойдут даже посеребренные контакты, а только позолоченные. А таких даже в Прибалтике сейчас нет, я жду ответы из Германии и Польши, хочу цены сравнить. И ты ж ведь хочешь, чтобы всё было красиво и грамотно, я правильно понимаю?
— Да, Коля, да! В обсем, делай, как сам с-ситаешь правильным и нузным, — просвистел Сашок Александр.
Какое-то время за пальмой молчали, только скользили и звякали по тарелкам вилки и ножи.
Что касается Михаила Ивановича (а по поводу него — так это в первую очередь), а также в отношении Александра (Сашка), Бурова и некоторых других весьма состоятельных потенциальных клиентов, Мудрицкий уже сломал себе голову — как бы всех их себе в качестве клиентов заполучить. С одной стороны, вроде как непорядочно: ты ведь уже «запродался со всеми потрохами» Николаю Дмитриевичу. Так чего тебе ещё надо, зачем в другие стороны смотреть? А с другой стороны, погляди вон, как Брусилов-Буйновский и Андреева работают. Татьяна — некоторых дилеров себе в рекламодатели однозначно захапала (послушалась-таки Мудрицкого). Правда, пока не всех, но половину — это точно. А вторую половину — захапал себе Брусилов-Буйновский. Да ещё и из-под Андреевой периодически выдергивает.
А кто у Феликса?
Николай Дмитриевич с его двумя банками и страховой компанией, да плюс спортивная команда, которая, к слову-то, и состоит всего из одного гонщика — самого Николая Дмитриевича.
Где справедливость?
— А что там, кстати, твоя коллекция? — это теперь Буров спрашивает у Сашка-Александра.
— О да, конечно, она ещё пополнилась.
За пальмой зашелестели какие-то шевеления, и снова послышался голос Сашка:
— Максим Клакоцкий и Вера Клакоцкая, ну, эти так себе фамилии... а то вот ещё, например, Андрей Курочка и Семён Цыбуля.
Мудрицкий поначалу даже не понял о чем речь, но потом сообразил, что это, оказывается, Александр коллекционирует необычные фамилии.
А тот за пальмой, воодушевляясь, продолжал:
— Святош, Гнидаш, Сверепа, Мрдулаш, Сьомка, Коротыга, Говоруха, Падалко, Сюсяйло и... Говнотюк.
— Как ты сказал, Комнатюк?
— Нет, Говнотюк, от слова «говно».
— Фу, блин, где ты их только берешь?
— Как где, сами приходят. А чего ты улыбаешься? — вдруг обидчиво воскликнул Сашок. — Сюсяйло, между прочим, это здоровенный крепкий мужик, какой-то там главный технолог на коксохиме. А Святош и Гнидаш, кстати, работают мало что на донецком металлургическом, так еще и в одном цеху сменными мастерами. Ну, вот Сьомка — тут все правильно, он председатель колхоза. Анастасия Федоровна Мрдулаш какая-то там зав секцией в областной библиотеке.
— Как ты сказал: Мрдулаш?
— Да, я выяснил, это весьма такая распространенная то ли еврейская, то ли греческая фамилия.
— Молдавская, — ответил Буров, — у нас в армии молдаванин такой служил Мурдалаш.
— Мрдулаш, — сартикулировал про себя Мудрицкий, перекатывая во роту фамилию, словно пробуя на вкус буквы, из которых она состояла.
— А вот еще трое… ну эти так себе: Кацнельсон, Фридман и Цюгельбахер, это понятно, кто такие.
— Ты хотел сказать Кюхельбекер?
— Нет. Кюхельбекер – это такой поэт был, приятель Пушкина, а этот – именно Цюгельбахер.
Какое-то время за кустом молчали, потом снова послышался голос Сашка:
— Да, вот еще один, Семен Семенович Вральман. Как тебе фамилия, а? Евреи, евреи, кругом одни евреи, — пропел Сашок не совсем в тональность и хихикнул своей шутке. — А вот, например, ты сейчас вообще упадешь: аргентинец Диего Фернандес Шварцман, — торжественно закончил он.
— Чего-чего? Аргентинец Шварцман? Вот занесло бедолагу — как в том анекдоте: негр, да к тому же еще и еврей, да?
— Типа того, но, да, реальный аргентинец! Какой-то там известный то ли снукерист, то ли теннисист. Этот Диего Фернандес Шварцман едет к нам по обмену на какой-то там дружеский турнир.
И Мудрицкий тут же про себя отметил, что против обыкновения Сашок сказал не «Сварцман», а отчетливое «Шварцман», почти выговорил!
— Кстати, пока я не попал на эту работу, даже не подозревал, сколько среди нас жидов. А недавно оформлял документы на некоего Вальтера Шварценеккера из города Линц, Австрия.
— Ты, наверное, хотел сказать: Шварценеггера? — ответил Буров.
— Нет! Этот как раз Вальтер Шварценеккер, а еще в Австрии живут Шварценеггеры, Шварценигеры и другие однофамильцы Арнольда. К слову, а знаешь, как с немецкого на русский переводится эта фамилия?
— И как?
— Шварценеггер по-русски будет: «черный негр», я специально в немецком словаре посмотрел. И всё логично: посмотри, как у этого американского актера челюсти с зубами вперед, словно у обезьяны. Чистый негритос, только белый.
Белый негритос, — повторил про себя Мудрицкий, — нужно записать.
За кустом какое-то время молчали, потом Сашок проговорил:
— А вот ещё, новость, охренеешь! Угадай, какая настоящая фамилия у Валериана Брусилова-Буйновского?
Буров секунду помолчал,
Мудрицкий также и сам притих, потом снова услышал густой низкий голос Бурова:
— Ну, Брусилов-Буйновский, я так и думал, что это псевдоним. И какая же?
— Пупков! — Мудрицкий даже представил мысленно, как этот вертлявый и шепелявый Сашок, аж чуть не подпрыгнул на своем стуле, такой у него был задорный и веселый голос. — Ты представляешь? Пупков!
— Да ну, что-то не верится, — проговорил Буров.
— Коля, ты что, забыл, где я работаю?
— Нет, не забыл.
— И знаешь, зачем Валерий Иванович Пупков ко мне приходил?
— Ну, я не знаю, там, за загранпаспортом, за визой, за чем к вам вообще ходят?
— Хочет сменить фамилию.
— Согласен, Валериан Пупков — это как-то несолидно, хотя, впрочем, какая разница? У тебя ведь тоже фамилия не ахти, да и шепелявишь ты… Как тебя вообще в ментовку взяли? Или зубы тебе уже тут отрихтовали, на службе?
— Ты чего дразнишься!
— Не дразнюсь я, говори уже.
— Валериан Брусилов-Буйновский чего-то там напортачил в Германии. Мне он сказал, что мол какой-то там штраф за что-то просрочил, но я не верю. Хотя мне-то — какая разница? Он хочет не просто поменять загранпаспорт, а чтобы в его фамилии пару букв или хотя бы одну заменили: например, не Пупков, а Попков или, там, Пулков, Полков. Ты ж ведь знаешь, у немцев в Германии с этим очень строго: чуть что, и ты сразу в компьютере. Они всё фиксируют, все данные заносят. И визу аннулируют без разговоров.
— Да, попал Валериан.
— Не просто попал, а минимум на несколько сотен, а то и на целый штукарь евро…
— Евро?
— Да… это у них там такая новая валюта начинается.
— Что, уже?
— Да хрен их знает, циркуляры к нам только и приходят, успевай перечитывать…
— И что же, ты станешь помогать Буйновскому? Он ведь далеко не самый близкий твой друг…
— Та вот думаю, точнее – думаем. Война войной и бабло баблом, но своя рубашка все ж таки поближе... За такое можно и должности лишиться, и погон, и карьеры…
Мудрицкий считал себя расчетливым человеком, хотя… гуманитарного в нем все-таки больше.
Он поправил очки на носу, пожевал своими тонкими губами, рассуждая о том, как же всё-таки оно удачно сложилось: и Николай Дмитриевич, и эта звуковая акустическая аномалия.
