Глава 72
Оперативное совещание в КГБ
11:30, 12 марта, 1972 год
— Дзюдо, это борьба такая, как наше самбо, только ковер у них пожёстче, и борются они босиком.
— Босиком?
— Ну да, босиком, не в «борцовках», как у нас.
В большом и несколько сумрачном кабинете с огромными до потолка, но загардиненными окнами, через которые дневной свет пробивался «с большими потерями», двое сотрудников ждали своего начальника.
Тот, который рассказывал про дзюдо, был помоложе, худощавый, средних лет, стриженый под так называемый строгий бокс — то есть, затылок и виски под ноль, а сверху чуть-чуть и коротко.
Второй — значительно старше, совсем лысый, и лысина его плавно опускалась к бычьему жирному затылку, тонувшему в плечах. Как это бывает у больших людей, свой галстук он время от времени оттягивал от горла.
Большое черное кожаное кресло начальника еще пустовало, подчиненные сидели на стульях по разные стороны огромного приставного полированного стола, за таким обычно сидят сотрудники на многолюдных ответственных совещаниях.
Сегодня в кабинете были только эти двое, перед каждым по кожаной папке, оба в отглаженных черных костюмах, в синих рубашках и галстуках.
Молодой продолжал:
— А в каратэ, я читал, они там рубятся рёбрами ладоней, как саблями. А еще есть приемы — ногой в лицо.
— Ногой по лицу? Это как же? — спросил старший, достал из кармана брюк скомканный носовой платок и вытер, не торопясь, свой большой затылок и шею.
— Японцы… они ведь коротконогие, словно мартышки, вот и придумали друг дружку ногами по морде…
Младший, который стриженый под строгий бокс, сидел несколько развалясь, расслабленный, подпирая щеку кулаком, а локоть (чтобы тот не съезжал по полировке стола) придерживал второй рукой. Он периодически поглядывал на огромную дубовую входную дверь и старательно пытался не зевнуть.
— Ты чего такой помятый, Дмитренко?
— Та Воропаев же, товарищ майор!
— Ах, да, Воропаев, — кивнул лысый. — И что Воропаев?
— А что Воропаев, — повторил молодой. — Он, сука, спал, а мы всю ночь смотрели, как он спал. В общем, с дежурства я…
Пока эти двое разговаривали, убивая время в ожидании, входная дверь так и НЕ распахнулась неожиданно широко и громко, как это случается при появлении большого начальства, а наоборот тихо приоткрылась боковая неприметная, и в кабинет бесшумно, но энергично вошел невысокий полноватый мужчина с кавказским типом лица.
Черные волосы с легкой едва заметной проседью на висках аккуратно зачесаны назад, круглое лицо, черные густые брови, и одет как будто из того же ателье, как и первые двое — черный костюм, синяя рубашка и галстук. Только галстук не черный, как у подчиненных, а темно-синий.
Да и костюм (в отличие от подчиненных) сидел на нем несколько мешковато — невысокий и несколько округлый человек.
Подчиненные, как по команде, подскочили, вытянулись, младший при этом громыхнул негромко своим стулом.
— Брызгалов! А выговор я тебе все-таки влеплю, — с едва уловимым акцентом негромко сказал хозяин кабинета, быстро шагая к своему массивному начальническому креслу. — Заработал!
В руке он нес такую же коричневую папку, какие лежали сейчас на столе перед подчиненными.
— Такого человека потерять, такого сотрудника, — продолжал начальник, протиснувшись между столом и креслом, шлёпнул перед собой на стол кожаную папку и короткими толстыми руками, а точнее – крепкими круглыми кулаками уперся в столешницу. — Чего молчишь?
— Уже доложили, — скорее подытожил, чем спросил старший из подчиненных, Брызгалов.
— А как ты думал? — пожал круглыми плечами хозяин кабинета и посмотрел на молодого, словно призывая того в свидетели.
Секунду в кабинете было тихо, и снова голос с грузинским акцентом:
— Этот ваш молокосос, Мишка Карась, переебал половину Донецка, а ты, Брызгалов, ситуацию прошляпил. Да-да, упустил! Как ты там рассказывал мне про Веру, а? И под шикарную шлюху в ресторане умеет, и под учительницу, и под школьницу умеет, так? — он несколько раз сказал слово «умеет».
Лысый плотный, который Брызгалов, помолчал секунду-две и, когда понял, что отвечать можно, проговорил:
— Так то ж любовь, то ж ведь порода женская такая, товарищ полковник…
— Порода? — повторил начальник. — Это ж надо было так довести ситуацию, Брызгалов. А?
И, словно ища поддержки, опять посмотрел на младшего:
— Нашу Веру… — начальник хотел было еще что-то сказать, но младший едва заметно шевельнул головой, и это движение могло означать, что он понял, о ком речь, — нашу лучшую оперативницу какая-то девчонка — кислотой в лицо!
— Виноват, товарищ полковник, бабы… — снова ответил лысый старший.
— Выяснил – кто?
— Так точно, дочка учительницы этого же класса Лидия Малахова.
— Что там с Верой, докладывай.
— Пока еще в ожоговом отделении, — ответил Брызгалов. — Глаз спасти удалось, а вот бровь и щека, — он коснулся пальцами своего левого виска…
— На себе не показывай, — перебил хозяин кабинета.
— Виноват, товарищ полковник. Почти вся сторона лица пока в бинтах, трудно сказать.
— И из строя выбыла как минимум на полгода, я правильно понимаю?
— Так точно.
— Эх, Брызгалов, Брызгалов… — и полковник снова посмотрел на молодого.
Худощавый молодой «под строгий бокс» продолжал тактично молчать.
Среди батареи разномастных аппаратов по правую руку от хозяина кабинета зазвонил телефон — не красный, и не синий, а черный громоздкий и с крупными в ряд клавишами цвета слоновой кости.
Полковник взял трубку и коротким толстым пальцем этой же руки надавил одну из клавиш:
— Карчаидзе слушает! — недовольно сказал в трубку.
Помолчал секунду.
— Я же сказал: я занят!
Ещё через секунду:
— А, вот что, тогда соединяй.
Какое-то время в кабинете стояла тишина.
Лысый тучный Брызгалов хотел было вытереть свой потеющий жирный затылок, но раздумал. Худощавый перестал старательно вытягивать позвоночник, но и нельзя сказать, чтобы он совсем принял стойку «вольно»; оба продолжали стоять.
— Долго ещё, как считаешь? — спросил Карчаидзе собеседника на том конце телефонного провода; выслушал, помолчал. — Хорошо, продолжайте. И обязательно мне доложи.
Положил трубку.
Щёлкнула, выпрыгнув на свое место, желтая клавиша на аппарате.
Полковник ногой нащупал кресло позади себя и опустил в него свое круглое тело, откинулся на спинку и какое-то время молчал, потом вернулся мыслями в свой кабинет.
— Садитесь, товарищи офицеры.
Подчиненные опустились на стулья.
— Да, — сказал полковник, — я вчера на совещании в исполкоме, там… словом, дочитал я эту вашу тетрадь. Дочитал до конца.
Он раскрыл свою папку (подчиненные синхронно проделали то же самое) и вынул из нее черную толстую 96-листовую тетрадь, куда студенты пишут обычно свои конспекты.
— И давайте рассказывайте уже. Дмитренко.
Полковник поднял взгляд на молодого, сделал движение рукой, которое могло означать «можешь сидеть», и молодой, едва начав вставать, тут же сел.
— Как я уже докладывал, вчера также ничего существенного не происходило. Всё в штатном порядке, — и замолчал.
Брызгалов посмотрел на своего младшего товарища, и тот, встрепенувшись, снова начал говорить:
— В семь сорок пять вышел из подъезда, в четырнадцать ноль-ноль…
Полковник нетерпеливо шевельнул головой, что могло означать раздраженное «достаточно»:
— Что с цыганами?
Младший снова попытался встать, но, наткнувшись на взгляд начальника, остался сидеть.
— Нет и не было никаких цыган, товарищ полковник. Я все райотделы на уши поставил… виноват, проинформировал. Вот здесь я семь рапортов собрал, — он коснулся пальцами папки на столе перед собой. — Никакие таборы, никакие брички и никакие цыганские телеги в последние дни по городу не ездили.
Хозяин кабинета еще раз поднял глаза на младшего офицера.
— И цыганки не было, — продолжал Дмитренко. — Цыганский гастроном был, «Золотая осень» и «Приморский портвейн» были, я сам это видел, но никакой цыганки, никаких цыган, никакой брички. Никак нет, товарищ полковник.
— Что доктор?
— Профессор? — переспросил Дмитренко. — Этот по-прежнему про своё умное, медицинское: про измененную форму сознания, посттравматический шок и так далее…
— Кинотеатр? — хозяин кабинета повернулся к Брызгалову.
Брызгалов вставать не стал, но переложил свой мятый носовой платок из одной руки в другую:
— Также без результата, Мираб Георгиевич. Никакого Георгия Павловича, никаких таких художников в кинотеатре нет. Директором там Тесля — заслуженный работник культуры, член Союза кинематографистов… Ну, вы ведь знакомы.
— Дворец пионеров на Пожарной площади? — спросил полковник.
Дмитренко на этот раз встал, и хозяин кабинета не стал его останавливать:
— Ответить не готов, информации пока никакой нет, но… работаем, товарищ полковник.
Снова зазвонил черный телефон; полковник поднял трубку (толстый палец, белая клавиша), выслушал и кивнул молодому офицеру:
— Твой Зубакин вернулся в управление.
И молодой, словно с облегчением, закрыл свою папку:
— Разрешите идти?
— Идите.
Тот аккуратно вышел из-за стола, придвинул стул, выровнял его спинку со всеми остальными спинками в ряду.
Пошел из кабинета, но на полпути голос Карчаидзе его остановил:
— Кстати, Дмитренко.
— Слушаю, товарищ полковник, — развернулся тот прямо на месте.
— Ногами дерутся не только японцы, но и китайцы тоже, и другие, а французский сават так и вовсе называют — бокс ногами.
— Так точно, товарищ полковник!
Не дождавшись ответа, он снова развернулся, дошел до двери и прикрыл ее за собой осторожно, без стука.
— Так ты, Николай Иванович, говоришь — ни художников, никого?
— Так точно, Мираб Георгиевич, никого.
— Странно, — и он перевернул несколько страниц в своей папке.
— И что тут за имена у вас тут? — Карчаидзе два раза повторил слово «тут». — А?
Перелистнул еще пару страниц, нашел место, прочел:
— Кулёк, Мешок, Сосок… Ты, наверное, всех бомжей и ханыг по области пособирал? Сосок — это, случаем, не от грузинского Сосо? — и насмешливо уставился на своего подчиненного.
— Никак нет, товарищ полковник, — Брызгалов, в свою очередь, тоже слегка улыбнулся.
Он также переложил несколько листов в своей папке и продолжал:
— И вы правы, товарищ полковник. Валет, Князь, Бык — тут сразу видно, кто чего стоит и что за публика. А эти… Мешок, Сосок… Мешок — это от имени Михаил, а Сосок — нет, он не грузин, товарищ полковник, это Сашок, Александр, значит…
— Дай-ка угадаю, — перебил его начальник, — кулёк — это, наверное, Николай, я правильно думаю? А?
— Виноват, Мираб Георгиевич, эту личность мы пока не установили…
Начальник кивнул на входную дверь:
— Вот и Дмитренко говорит, что никакого Кулька не было. Что думаешь?
— Говорит, что это он такую фантастическую повесть пишет и такого персонажа придумал, — ответил Брызгалов, указывая взглядом на черную 96-листовую тетрадь перед начальником, и поправился: — таких персонажей понапридумывал.
— Что? …я не понял, Брызгалов: откуда сведения? Это тебе кто про повесть сказал?
— Виноват, Мираб Георгиевич, я ж не мог докладывать… — и Брызгалов кивнул на стул, на котором минуту назад сидел младший офицер.
— А ну-ка говори!
— Да я тут себе подумал, — Брызгалов пошевелился на стуле, словно выбирал позу поудобнее, и доверительно наклонился чуть вперед, — зачем усложнять? Старший Карась – он ведь наш человек, погоны носит, хоть и из другого ведомства, но все-таки человек служивый, поймет.
— Коля! Ты что, совсем с катушек слетел?
Брызгалов на такую экспрессию своего начальника не обратил никакого внимания, не торопясь вытер свой большой затылок и продолжал:
— И он понял, Мираб Георгиевич. Мы поговорили…
Карчаидзе как-то беспомощно и даже удивленно откинулся на спинку своего огромного кресла.
Брызгалов между тем продолжал:
— Не переживай, Мираб! Я с него и подписку взял, и разъяснительную работу тактичную провел, всё как обычно, всё по инструкции. И он понял. А пацан этот мне и рассказал, что давно увлекается… там… и всякое такое.
— Как? …ты и с мальчишкой разговаривал? — Карчаидзе поднял было руку и безвольно уронил на колено.
— Так я вам больше скажу, Мираб Георгиевич, я и с него объяснение взял. Вот оно.
Карчаидзе оторвался от спинки кресла, придвинулся к столу и недоверчиво взял протянутый ему лист бумаги.
Начал читать.
Брызгалов снова не торопясь вытер затылок и шею.
Полковник опустил листок на стол, задумался.
— Ну, я даже тут не знаю тут, — он снова два раза повторил слово «тут».
Встал, прошелся по кабинету, подошел к окну и, глядя на улицу, простоял там неподвижно около минуты.
Вернулся и опустил свое круглое тело в широкое кожаное черное кресло.
— Это, конечно, многое меняет… А что же ты раньше молчал?
— Так это только вот сегодня утром и случилось. И не доложил я вам, сами понимаете, — и Брызгалов еще раз кивнул на ближнюю спинку в ряду.
Полковник снова помолчал, а потом, видимо что-то для себя решив, сказал:
— Людей отозвать, отработку прекратить. Подробную докладную мне на стол… к обеду!
— Дело закрываем, в архив?
— Нет, Коля! Дело закрываем, но не в архив. Ты, кстати, знаешь, почему я в этом кресле сижу, а ты на стуле?
Брызгалов молчал.
— …а, впрочем, ладно… — Карчаидзе махнул своей короткой ладонью, что-то еще хотел, но подумал секунду и ничего не сказал.
Какое-то время оба молчали.
Карчаидзе, наконец, проговорил:
— Формально, в смысле по команде, ты это дело, да, закрывай. Но собери все документы до единого, включая копии. Чтобы ни одной бумажки не осталось без надзора! Докладную и папку принесешь мне, — и Карчаидзе встал.
Брызгалов также поднялся:
— Тетрадку мальчишке вернуть? — спросил он.
— А ты копию снял?
— Так точно.
— У Фетисова?
— Ну, — замялся Брызгалов, — я, Мираб Георгиевич, понимая ситуацию, копию снял у Фетисова, но – без Фетисова. Я его отослал с поручением, а сам перефотографировал все страницы до последней, плёнка в кармане.
— Правильно, молодец. А тетрадь, да, тетрадь верни, — Карчаидзе протянул ее Брызгалову.
— Слушаюсь, товарищ полковник.
— Я так чувствую, Брызгалов, ты мне еще что-то хочешь сказать.
— Да, товарищ полковник. Может, от греха подальше вообще прикроем это дело. Начисто.
— В смысле — зачистить, что ли? И как ты себе это представляешь?
— Ну, например, взрыв бытового газа в квартире. Все сделаем аккуратно, как обычно.
Карчаидзе помолчал, размышляя, потом ответил:
— Нет.
— Так точно, товарищ полковник.
— Пока такой необходимости я не вижу.
— Разрешите идти?
— Плёнку отдай.
— Виноват, да, конечно, вот она, держите…
— Свободен.
— Есть!
Сразу за офицером в кабинет заглянула, было, женщина, но Карчаидзе предостерегающе поднял руку:
— Позже, Галина, позже!
Женщина скрылась и осторожно прикрыла за собой дверь.
Полковник вышел из-за стола, прошел до входной двери, постоял там, снова вернулся к столу.
Среди канцелярских конструкций, телефонов, папок и бумаг он нашел взглядом на столе невысокую деревянную фигурку боксера.
Спортсмен хоть и «в дереве», но смотрелся, тем не менее, как живой, в динамике. Правая рука вытянута вперед, словно наносила удар невидимому противнику (но плечи при этом «глубоко в себя»), левая рука прижата к подбородку, левая нога чуть впереди, а правая провернулась на носке будто готова сделать шаг вперед.
Снизу на подставке прочел: «Мирабу. На память».
— Что-то здесь…не то, не так, — сказал он вслух.
Повертел в руке фигурку, поставил на место и подошел к окну, за гардиной было пасмурно:
— Что это там ещё за вэ-ха-эс такой? Какой такой интернет и масочный режим? И диск.
Полковник посмотрел на свою короткую широкую ладонь, словно держал на ней спортивный медный снаряд (не очень тяжелый, помнится).
— Нет-нет, там по-другому там, — Карчаидзе два раза повторил слово «там». — Ага, не диск, дискета. И кассета.
Он представил себе на ладони такой же, но диаметром в два раза меньше и весом значительно легче.
Сжал ладонь в кулак, опустил на подоконник и снова задумчиво поглядел в окно.

