Вера — девушка с виду хоть и приметная, но, блин, появляется всегда неожиданно. Вот и сейчас — «словно из воздуха соткалась». Я даже эту фразу вспомнил (и опять без всяких вертолетов), — «Мастер и Маргарита», сцена на Патриарших прудах в самом начале романа: бес этот, самый главный у них там, Консультант, имя забыл, перед критиком Берлиозом и пролетарским поэтом Бездомным как раз из воздуха и соткался.

Так и Вера — стояла и нагло наслаждалась произведенным на меня эффектом.

— Что за цыганка? Чего нагадала? — взяла меня под руку и глянула снизу вверх.

— Да так, ничего, — рассеянно ответил я.

— Ой, погоди, я сейчас вернусь, — всполошилась неожиданно Вера, — подружку увидела, и мне ей кой-чего надо сказать. Подожди минутку, — и она убежала куда-то за толпу цыган.

И тут я увидел Лося.

На нем поверх рубахи опять был тот, непонятного цвета, пиджак в клетку с воротником-стойкой, те же остроносые пыльные туфли… и тот же непонятный и неприятный взгляд слегка раскосых глаз из-под выцветших, словно на солнце, бровей.

— А ты, я погляжу, парень нарасхват, — и он оглянулся вслед шикарной Вере.

Я ничего не ответил, да и не собирался.

— А ты знаешь, что все, кто топчет моих курочек, должны платить?

— Да ладно, — усмехнулся я, — а за цыганок сколько берешь?

 

Не просто любовный треугольник: Миклуха – Лидочка – Карась – Вера… и Миха, а прямо настоящий любовный параллелепипед.

— Ты, Карась, не борзей, — Лось чуть повысил свой голос и сделал полшага вперед.

— А то что?

Лось даже замер на секунду в полушаге от меня.

Я наклонился чуть вперед к его лицу:

— Знаешь что, Лось, отъебись! — сказал я коротко.

​

На самом деле я не имел представления, каким боком обернется мне такая моя наглость.

Но я надеялся…

Впрочем, я был почти уверен…

Еще вчера я не знал, как пройдет моя встреча с Лосем, а сейчас я его нагло отбрил прямо посреди улицы, и он тут, как мне думается, не один!

Откуда вдруг взялась у меня такая смелость?

Да, я вспомнил!

 

И это был не вертолет.

Я рос, как бы это выразиться… несколько трусливым мальчонкой: а если что случится? …а не дай бог взрослые пацаны прицепятся, что тогда?

И в седьмом классе, было нам лет по двенадцать-тринадцать, записались мы с одним приятелем на бокс. Тот мой приятель стал настоящим боксером, призером-чемпионом, потом тренером, иногда встречаемся… точнее, встречались. И дебилом он не стал, как это иногда случается с профессиональными боксерами. Я это свое увлечение бросил месяца через три (я всегда был натурой увлекающейся, но не последовательной, как говорила моя супруга), однако уверенности мне бокс значительно прибавил.

Особенно часто я вспоминаю один случай, это было в подъезде музыкальной школы…

Оба-на, оказывается (я вот только сейчас вспомнил), что и сам в музыкалку ходил и… играл на кларнете! Да, точно! На кларнете. А еще на пианино…

Однако речь не про кларнет, а про бокс.

​

Музыкальная школа занимала полуподвальный, а правильнее сказать — цокольный этаж в жилом доме; сначала заходишь в подъезд, потом спускаешься ещё ниже первого этажа, а там по коридору двери направо и налево — классы, кабинеты, студии…

И вот, вхожу я в темный подъезд, а там двое таких же, как я, — семи- или восьмиклассников.

Один из них, который повыше и, наверное, постарше, перегородил мне дорогу:

— Пятачок у тебя найдется, пацан?

— Пошел, наухо, — ответил я и прошел мимо.

И помнится мне, что ни одна жилка в моем организме даже не дрогнула.

Сам удивился.

Отучился я свой академический музыкальный час, поднимаюсь назад — стоят, ждут.

Теперь я этого, который постарше, разглядел повнимательнее. Лица не помню, но он точно был выше меня.

Прямо мне в лоб смотрит большая неподвижная челюсть, глаза пустые как у дохлой рыбы, в сером коротеньком пальто, да и рукава коротковаты, а из них торчат две, такие нехилые себе ручищи с крепкими длинными пальцами и отчетливыми серыми костяшками. Он взял меня за воротник пальто этими своими ручищами, прижал спиной к стенке и спрашивает:

— Так чего ты там?

Я наклонился вправо вдоль стены, поставил на пол чемоданчик со своим кларнетом, сверху положил зимнюю шапку (великоватая, на глаза сползала), в свою очередь, взял серого за его воротник левой рукой, а правой — бац по морде!

Еще раз — бац по его неподвижной челюсти.

Уперся я, оттолкнулся лопатками от стены, додавил его до противоположной стенки и еще пару раз — бац-бац!

И дохлые глаза у этого серого стали вдруг черными, словно у виноватого козленка.

Его приятель даже перестал какую-то там цепочку вертеть на пальце:

— А еще небось комсомолец, — проговорил он.

— И ты тоже пошел туда же, наухо, — ответил я, вернулся к своей стенке, напялил шапку, взял кларнет и вышел из подъезда.

Это был тот момент, когда я много чего понял в жизни.

 

То же сейчас произошло и с Михой Лосем (или Лосём, как правильно?). В остросюжетных романах обычно пишут, как тот стоял молча, сверлил меня своим злобным неприятным косым взглядом, но мне было плевать. Свой ход (и, похоже, что удачный ход, хотя и слегка неожиданный даже для меня самого) я уже сделал. Теперь мне было чхать на его косые и злобные взгляды, и он это понял.

Окончательно понял.

Но надо признать, что парень этот — силён!

Крепок!

Взглядом «боролся» почти до последнего, поэтому, чтобы закрепить свой невольный и явный успех, я снова наклонился к нему и сказал вполголоса:

— А если не отвяжешься, то я нажалуюсь своему папаньке (я специально так и сказал Лосю на понятном ему языке, чтобы дошло: «нажалуюсь папаньке»), и мы вычистим от тебя всю Набережную — от Мира до самого проспекта Дзержинского. Уж я постараюсь. Ты понял?

​

…и в этот момент подбежала Вера.

Она взяла меня под руку, хотела что-то спросить, но я не дал, потянул ее за собой, и мы неторопливо прошли мимо Лося.

Словно мимо пустого места.

И это я также сделал намеренно и демонстративно, я знаю, как это срабатывает — словно мимо пустого места.

 

В кино мы с Верой не попали, таскались по улицам, болтали ни о чем, а потом снова пожарная лестница, туалет (пустой сегодня) и панцирная сетка.

В отличие от Лидочки, эта хоть стонала. Не знаю, правда, искренне ли, откровенно ли (дал бог Мишке шланг, мне бы такой в моей прошлой жизни), но охала она от души и не стеснялась соседок за стенкой.

Между делом без умолку болтала о своем медучилище на Калиновке, о подружке Тоне, которая распределилась тут же в Донецке. Вспомнила про областную травматологию, про доктора Андрея Сергеевича (я уже и забыл, как его зовут), но слушал я ее вполуха, на вопросы отвечал нескладно, на что Вера, в конце концов, обиделась. Но чем больше она тараторила и чем больше задавала вопросов, тем больше я убеждался, что Вера — не та, которую я захотел бы себе по жизни.

Простушка?

Нет, довольно умна и сообразительна, пусть не начитана и не образована.

Хитра?

Нет, этого также нельзя сказать, но что-то было в ней такое, даже не пойму, что именно…

Словом, не совсем то, чего бы мне хотелось.

Любовь?

Да какая тут может быть любовь, если мне моя супруга… Нина — вот, имя вспомнил! — моя Нина мне и до сих пор снится … Вот только ее лица вспомнить не могу…

Ночью мне приснился сон с давешней цыганской девушкой и… Лосем…

Мы любим говорить, мол, экология, экология… А между тем грязные немытые цыгане, по которым муравьи ползают, они-то как раз и живут ближе всех к Земле, к природе…

​