Мама Карасей была тихая скромная женщина, не в меру полноватая. Поскольку у главы семьи была возможность прилично зарабатывать, то ей только и оставалось – хранить очаг. Она его и хранила. В квартире было чисто, на плите всегда стояло что-то вкусное, и холодильник тоже не пустовал. Но, как это часто случается с домохозяйками, круг ее интересов и замыкался исключительно на домохозяйстве: она отлично готовила, прилично шила, и это все, что ее интересовало в жизни.

Ну и, понятно, ее дети.

У младших Карасей, Михаила и Вовки, как я могу догадываться, другом была, скорее мама, чем всегда куда-то откомандированный отец, но у меня с матерью Карася с первых же дней сложилось нечто типа взаимного… нет, не отторжения, — непонимания.

Я чувствовал на себе ее взгляд и не мог найти силы обернуться, а когда я поворачивался, она уже смотрела в другую сторону. И все это происходило непроизвольно, бессознательно... — я даже не знаю, как это объяснить. Так в юности бывает на первом свидании — и девушка красивая, и твоя влюбленность в нее не имеет берегов и границ, а встретились — и поговорить не о чем.

Вот такие «неловкие молчания» случались и у меня с матерью Михаила Карася.

И еще я понял, что эта семья особенно дружной не была. Вот и сейчас: Вовка где-то в своей комнате со своими игрушками или уроками, Карась старший — на диване перед телевизором, а кино-то как раз семейное, «Дело было в Пенькове», про любовь. Женщины такое любят, но мать – на кухне, и сидит там очень тихо. Шьет, вяжет или переписывает свои бесконечные рецепты – я видел эту толстую общую тетрадь на 96 листов в дерматиновом переплете, исписанную мелким убористым и до тошноты ровненьким почерком – так в школе умели писать только отличницы.

Хотя на самом деле мне было ее жаль – она напоминала мне мою собственную маму, царство ей небесное, вечно озабоченную семьей и хозяйством, всю свою жизнь экономившую.

Даже на спичках.

​

Про спички — это не шутка и не прикол: на газовой плите у нас всегда стояла отмытая банка из-под каких-нибудь консервов, и в ней — целая горка горелых спичек. Одна из конфорок постоянно была включена (газ-то ведь почти бесплатный), и если нужно было зажечь еще одну, то использовалась горелая спичка из этой банки. От нее и «прикуривали» следующую конфорку.

И еще следующую, если было нужно.

​

Если наша мама шила-вязала по бедности, перекраивая рубашки-брюки со старших на младших (братьев, племянников и племянниц), то мать Карасей этим занималась, похоже, лишь для того, чтобы быть образцовой домохозяйкой и женой. Какой она, собственно, и была. Но все равно мне ее было жаль. Особенно — когда она, мыла полы (не шваброй, а руками и раком либо на коленях) или, стирая белье, с натугой разгибалась над корытом или ванной, прислонив тыльную сторону ладони к пояснице.

Именно в этот момент она и была особенно похожа на мою маму.

Я не могу вспомнить маминого лица, помнится что-то большое, теплое и с добрыми глазами.

​

И к слову о спичках; наша мама даже остатки ниток после шитья снова наматывала на катушку, и таких «лохматых» катушек в ее швейной шкатулке было много, чуть не половина, против новеньких у Карасёвой матери — фабричных, где на барабане нитка к нитке.

Здесь на спичках не экономили, на нитках тоже.

​

А в селе Пеньково по телевизору, тем временем, дело разворачивалось так. Тракторист Матвей Морозов, женатый человек, взял да и влюбился в городскую, новенькую зоотехника Тоню. Она пыталась хоть как-то расшевелить жизнь в колхозе, затеяла клуб, что ли, уж не помню. И ее, эту зоотехника Тоню, попыталась отравить ревнивая жена Матвея в сговоре с теткой самогонщицей, которую Матвей однажды запер в погребе и за это угодил в тюрьму. А вернулся оттуда — в семью и к сыну, который к тому времени вырос в целого голопузого пацана.

Словом, как любит говорить моя супруга, «целая Санта Барбара», что в ее понимании означает неимоверные страсти, а в моем понимании — ни о чем!

​

Уже давно никто не помнит ни авторов этого фильма, ни фамилий артистов... кроме одного — тракториста. Впрочем, как рассказывают знающие люди, и того никто бы не заметил и не запомнил, но после Штирлица киноархивариусы посдували пыль со всех круглых жестяных коробок, в которых хотя бы один раз мелькнул ставший всесоюзно популярным актер Тихонов.

​

Я вошел в комнату, когда тракторист Матвей, то есть этот самый молодой актер Тихонов, мастерил себе фанерный чемодан и перед зоотехником Тоней корчил из себя обиженного механизатора, который намылился из опостылевшего колхоза в соседнюю МТС.

— А оттуда в город сбежать легче, чем из колхоза, — говорит Тихонов зоотехнику Тоне.

— Матвей, и куда вы хотите сбежать? — по-киношному обреченно спрашивает Тихонова зоотехник Тоня, а сама задумчиво смотрит куда-то вдаль, за экран телевизора.

Тихонов отставляет в сторону свой самодельный фанерный чемодан и отвечает:

— А хоть в Ленинград! Вот вы, например, в городе жили и в метро катались, правда? И я хочу покататься... перчаточки себе куплю...

— Ты лучше купи матери стиральную машинку, — сказал я, входя в комнату, и старший Карась даже вздрогнул от неожиданности.

Он встал с дивана, подошел к телевизору, сделал звук потише, пультов на тот момент еще не изобрели.

— Что ты сказал? – переспросил он.

— Ты услышал, — ответил я.

Он задумался, не зная, что ответить, и я догадывался, о чем он сейчас размышляет.

Я бы на его месте тоже задумался: сынок Миша (при этом, заметим, маменькин сынок, по разумению Карася старшего) попадает под грузовик, а в первый же день после больницы просит сигарету и сейчас от него потягивает перегаром.

И, опять же, утренняя драка.

Теперь этот странный вопрос о стиральной машине.

— Ну-ка, садись, — скомандовал Карась старший и показал мне на стул у стола посреди комнаты.

А сам вернулся на диван.

​

Круглый стол, тот самый популярный в семьях круглый стол, покрытый сейчас алой бархатной скатертью с бахромой (правда, без графина). Он стоял в центре комнаты прямо под абажуром и был освещен стоваттной яркой лампочкой. Со всех сторон под него были задвинуты четыре стула с деревянными квадратными спинками. Но я медленно прошел через всю комнату к дальней стене, где черным пятном отливало пианино, выдвинул из-под него круглый «пианинный» стул и сел так, что мое лицо, как и у старшего Карася, также осталось в тени абажура.

​

Вот откуда это у меня?

С этого места мне и Карась был прекрасно виден, и дверь в прихожую, откуда я только что вошел (и дверь на кухню, где притихла мать), слева — дверь в комнату родителей, позади слева — моя комната, позади справа — Вовкина. Словно варианты для отхода-отступления... откуда у меня всё это?

В комнате стояла тишина, лишь тихо бубнил телевизор, старший Карась размышлял.

— Ладно, — проговорил он, наконец.

Встал с дивана, выдвинул из-за стола один из стульев и сел в кругу света под абажуром.

Я выждал паузу и так же, не торопясь, подошел и потянул на себя неожиданно тяжелый стул.

​

Карась Александр Тихонович, тридцать шестого года рождения, из рабочих, воинское звание капитан, но по моим расчетам давно должен был бы получить майора, капитаном уже переходил. Да плюс еще Вьетнам в качестве военного советника. Это все, что мне удалось выяснить.

Словом, мутный парень, непростой.

Капитан — это звание воинское или милицейское? Что делает бывший спецназовец в МВД? Выполняет задание или просто оформил перевод в поисках более спокойной жизни? Если так, тогда все сходится — в армии он был бы всё-таки майором (если даже уже не подполковником за выслугу в местах боевых действий), а в милицию взяли на капитанскую должность — общепринятая практика.

Хотя, впрочем, какая мне разница?

Он хорошо устроился в своей нынешней жизни. Насколько я могу судить, работа у него теперь довольно непыльная, а должность позволяет вполне успешно «решать вопросы».

Семейная жизнь налажена, а энергии – через край. Куда ее девать? Правильно, на баб и шампанское. Он даже вечером у себя дома, в квартире, на собственном диване перед телевизором — побрит, не в затертых спортивках и футболке, а в приличной рубашке и отглаженных брюках. Жена обстирывает, кормит и ухаживает.

Он – глава!

Он – мужчина!

​

Откуда я все это знаю — про энергию через край и про шампанское?

А потому что сам такой... Был…

Когда-то один старый таксист мне, молодому тогда еще, шоферу говорил:

— Жить нужно со старой женой, а гулять с молодыми, но никак не наоборот. Потому что, когда ты сам состаришься, то молодая жена волей-неволей тебе рогов наставит.

Я это хорошо запомнил, на всю жизнь, поэтому и люблю крепко свою верную супругу.

А в молодости — кто ж без греха?

Давно это понял и сидящий напротив меня красавец.

​

— Где ты вообще услышал это слово — стиральная машина?

— А ты не слышал? — в свою очередь переспросил я.

— Я-то как раз слышал... но, может, ты даже знаешь, где их продают?

— Нет, не знаю, — спокойно ответил я, — но ведь это не я, а ты работаешь в ОБХСС. Разве не можешь достать? По-моему, так это у вас сейчас называется...

Карась старший промолчал.

Неужели я снова просчитался, как со словарём Ушакова? Опять ошибся, и в этой стране их еще не делают?

Карась продолжал молчать, и я также не отводил от него своих глаз.

— Мать жалко, — добавил я напоследок.

В его темных глазах что-то промелькнуло:

— Я и сам ей предлагал. Не хочет.

— А ты и не спрашивай, — отлегло у меня.

Значит, производят и продают

— Не спрашивай, а купи, привези в дом и подключи. Всё!

Александр Тихонович, бред какой-то, еще раз повторяю, он мне в сыновья годится, какое-то время внимательно меня рассматривал.

А ведь прав сынок! — думалось, наверное, в его умной голове. — Чего тут расспрашивать: привез, подключил и все дела.

Пользуйся!

Я прочел все это в его глазах, и он это понял.

Но уже через секунду его позвоночник снова выпрямился:

— А ведь мать права, ты не Мишка.

Помолчал еще секунду и добавил грустно:

— Нет, ты не Мишка.

На самом деле, я уже давно ждал от кого-то из них этого вопроса, но все равно он прозвучал неожиданно:

— По утрам постель заправляешь, перегар. Ты кто такой?

— Мишка я, кто ж я еще, — только и ответил я.

​

Старенький черно-белый «Электрон», художественный фильм «Дело было в Пенькове» — советская кинолента из пятидесятых годов. Колхозный тракторист Матвей, в исполнении всенародного кумира (в будущем, а пока еще молодого актера) Вячеслава Тихонова, спрашивает у зоотехника Тони:

— Вот вы у меня дома говорили про какие-то там табуляторы, которые сами считают. А правду говорят, что есть такая машина, которая и иностранные книги читать умеет? И в шахматы играет, и никогда не проигрывает?

— Правда — отвечает Тоня.

— А я вот сомневаюсь, — уверенно говорит тракторист Вячеслав Тихонов.

​

Стоп-стоп-стоп!

Не так быстро!

Это совпадение или кто-то снова специально?

Ну, допустим, Савелия Крамарова с дискетой в руке можно нарисовать за один-два дня, но тут тракторист Матвей в полнометражном фильме, снятом много-много лет назад, говорит о шахматном компьютере, который появится, наверное, только через пару десятилетий...

От кого и для кого эти знаки, и знаки ли это вообще?

Я продолжал смотреть старшему Карасю в глаза и только вот сейчас решил, что ему ответить, и ответил:

— Кто я такой? Я сын твой, память мне после аварии отшибло, это верно, и с головой что-то. А так все в порядке.

​

Старший Карась смотрел мне в глаза, и ничего в его взгляде не изменилось.

Да и все равно, верит он мне или нет…

У меня действительно постоянно болит голова, это тоже правда. Правда также и то, что я систематически ловлю вертолеты. Из сумрака памяти выплывают какие-то картинки, лица, имена…

А то и целые эпизоды чьей-то, мне совсем не знакомой, жизни.

Или все-таки моей?