У Мудрицкого с детства было слабенькое сердце.

Больше того, за всю его недолгую жизнь оно два раза останавливалось.

Первый раз — совсем в младенчестве, Феликс этого и не помнит, об этом он позже узнал от отца с мамой.

Второй раз это случилось в седьмом классе, Феликсу было уже тринадцать. Этого он также почти не помнит.

 

Однажды он наткнулся на статью в журнале «Наука и жизнь» и внимательно ее прочел. Первый раз взахлеб, второй раз неторопливо и внимательно. Речь в ней шла о людях, которые пережили клиническую смерть, и эти люди рассказывали о небесном сиянии, о розовых облаках, о тоннелях на небо и тому подобном.

Ничего этого Феликс не видел.

Какие там светы и тени?

Какой там ещё темный тоннель с небесным сиянием в самом его конце?

Какие трубы и какой там светлый и добрый мир?

 

Но Феликс всё-таки помнил — вот этих троих и эту комнату. Причем, когда он подростком «клинически умер» во второй раз и очутился в этой комнате, то вдруг понял, что он тут уже бывал.

 

Сегодня Феликс также сидел под яркой лампой на деревянном табурете в середине большой светлой комнаты напротив широкого и длинного стола, за которым заседала комиссия (именно так он ее про себя и назвал).

Комиссия эта состояла из трех мужчин.

 

«Седые дядьки», — так окрестил их про себя Мудрицкий еще тогда, в прошлые разы, которых он не помнил, но «седые дядьки» — это почему-то запомнилось.

— Итак, Феликс Эдуардович, вы хотите, чтобы мы избавили вас от воспоминаний прошедших нескольких часов?

— Да, — Феликс кивнул головой.

— Вы хотите очистить свою память от ужасов массовой аварии под Бердянском, от разбитых автомобилей, от погибших и покалеченных людей, и… как вы тут в анкете пишете, от вида погибших и покалеченных детей?

— Да, — Мудрицкий снова кивнул головой.

Все трое были почти одинаковы: в белых одеждах, неких бесформенных балдахинах, глубоко в возрасте и — сплошь белые от седых волос на головах и в своих пушистых бородах.

Тот, что посередине (Мудрицкий окрестил его Председателем), был несколько крупнее своих коллег. Его седая шевелюра была куда более пышная и брови значительно более лохматые, чем у двух его помощников (или консультантов, что ли), да и белая его борода была куда более окладистая, чем у сидевших по бокам.

Этих он окрестил так — Левый и Правый.

​

Перед Председателем лежал довольно толстый гроссбух, некая, как их обычно называют, амбарная книга, причем форматом значительно большим, чем формат А4, (довольно непривычный формат, почти квадратная огромная книга), раскрытая где-то посередине.

​

Перед Левым и Правым лежали точно такие же, и открытые приблизительно на тех же страницах, что у Председателя, и даже уголок (а точнее уголки) обложек у всех трех книг были одинаково потрепанными.

— Также вы просите, — продолжал Председатель, — чтобы мы стерли ваши воспоминания о таких людях, как Федор Подскребаев, Николай Дмитриевич и еще некоторых.

— Да.

— А еще вы хотели бы, чтоб мы избавили вашу память о девочке…

— Аля, — вставил Мудрицкий.

— …да, девочка Аля, ваша умершая в четырехлетнем возрасте, дочь. Вы также хотели бы о ней забыть?

— Да, — Мудрицкий снова кивнул.

Однако на последний вопрос Феликс кивнул уже не так уверенно.

— Да, я хотел бы забыть и о ней, но не всё…

Председатель повернул голову сначала к Левому, потом к Правому, но ни тот, ни другой никак не прореагировали, оба продолжали что-то читать в своих огромных книгах.

— Видите ли, Феликс Эдуардович, — Председатель поднял голову к Мудрицкому, — что касается Подскребаева и некоторых других людей из круга ваших знакомых, то тут мы вам ничем помочь не сможем, поскольку это иные люди. У них свои судьбы, своя память и так далее.

— А что касается вашей дочери, — вставил Правый, — то уж извините, она либо была (бы), либо ее не было (бы). Тут вам придется выбирать что-то одно.

Председатель подтверждающе кивнул:

— Невозможно, чтобы дочка в вашей жизни сначала была бы, и вы бы о ней помнили, а потом вдруг забыли. Что-то ведь с ней должно было бы случиться, верно? А что касается вас лично, то, в принципе, ничего сложного.

Теперь в разговор вступил Левый:

— Да, можно было бы… но, — и негромко своим коллегам: — сто четырнадцатая страница.

​

Председатель и Правый синхронно перевернули по несколько страниц в своих книгах.

— Вы ведь, на самом деле, — продолжал Левый, — хотите вычеркнуть из своей памяти довольно значительную часть собственной жизни. Фактически, начиная со смерти дочери, и заканчивая событиями на пятьсот восемьдесят первом километре трассы Новоазовск – Мелитополь – Одесса, в двадцати двух километрах перед Бердянском со стороны Мариуполя, в районе села Осипенко. Все правильно?

— Да.

— Однако при этом вы хотите оставить себе ваши воспоминания о том, как вы ухаживали за своей однокурсницей Жанной, хотели бы оставить себе и некоторые другие счастливые моменты с супругой… уже после смерти Алевтины.

Мудрицкий неуверенно кивнул.

— …И вот это намного сложнее, — закончил говорить Левый.

Феликс молчал и смотрел на шершавый неструганный некрашеный деревянный пол под ногами.

Жизнь — дерьмо, подумал он про себя.

— Нет, жизнь не совсем дерьмо, — вставил Правый.

Феликс поднял глаза и следом же подумал: а чего удивительного в том, что они читают его мысли?

— В своей анкете, — продолжал Правый, — вы указываете и на свою работу в качестве журналиста в газете, даже в двух газетах, и на работу на телевидении, и на период, когда создавали и создали свой собственный бизнес, свою продакшн-студию. Всё правильно?

Феликс кивнул

— Сто двадцать третья страница, — сказал Правый негромко своим коллегам.

Левый и Председатель снова одновременно перевернули по несколько страниц.

— Да, я нашел это место, — сказал Председатель Правому и поднял глаза на Мудрицкого. — Тут вы, уважаемый, — он посмотрел на Левого, кивнул головой, словно с чем-то согласившись, — тут вы, уважаемый Феликс Эдуардович, несколько нелогичны. Вам придется выбирать — или, или.

​

Феликс молчал, размышляя.

— А компромиссные варианты – никак? — наконец спросил он.

— Ну почему же, — неуверенно повел плечом Левый и тут же бросил короткий взгляд на Председателя.

Председатель неподвижно смотрел на Мудрицкого и молчал, на несколько мгновений замер и Правый. Ни одна мышца на их лицах не пошевелилась. У Феликса на мгновение создалось такое впечатление, словно это уже и не Председатель вовсе, а его замершая восковая фигура, даже в глазах ничего не отражалось.

Зависли?

Однако длилось это всего секунду, и, как показалось самому Феликсу, — это ему «показалось», потому что Председатель вздохнул и неторопливо, но решительно закрыл гроссбух:

— Согласен, коллеги, — сказал он, ни к кому не обращаясь и глядя на обложку феликсовского дела.

Потом еще раз снова сказал:

— Согласен, — и поднял глаза на Мудрицкого.

— Согласен, — сказал Левый.

— Согласен, — сказал Правый.

Это они там между собой телепатически посовещались, что ли? — подумал Феликс и поднял правую руку, словно в классе, прося слова.

— Слушаем вас.

— Я хотел бы, — Феликс замялся, — если, конечно, возможно…

— Да-да, слушаем.

— …чтобы это было не очень больно.

— Хорошо, — кивнул Председатель, — больно не будет.

Феликс благодарно кивнул, поправил очки на переносице и недоверчиво пожевал своими тонкими губами.

— Уверяю вас, Феликс Эдуардович, больно не будет, не беспокойтесь.

Лицо Левого ничего не выражало, а в глазах Правого, как показалось Феликсу, даже мелькнуло нечто ободряющее.

Но лишь мелькнуло.

 

* * *

 

Феликс ехал не просто на свидание.

Во-первых, папа «решил вопрос», и Феликса в армию не заберут, в отличие от некоторых других студентов филфака.

Во-вторых, вчера на восемнадцатилетние папа (как и обещал) подарил Феликсу права — книжечку красного цвета с гербом на обложке — водительское удостоверение с фотографией и синей печатью на белом уголке. Но, правда, всего с одной открытой категорией — В, автолюбитель, а это легковые автомобили.

Все остальные категории — А, C и D были пока перечеркнуты.

И, наконец, третье: Феликс не просто ехал на свидание, а ехал за рулем папиной «Победы».

Рассказывая кому-нибудь из знакомых об этой машине (а Мудрицкий любил рассказывать своим сверстникам об автомобилях), он говорил так:

— Победа, автомобиль Горьковского автозавода ГАЗ, заводской индекс модели М-20, первый в СССР легковой автомобиль с несущим кузовом понтонного типа, заводское обозначение цвета автомобильной эмали «Снежная королева».

 

…И на этой машине, на «Снежной королеве», он сейчас ехал по бульвару Шевченко.

Феликс не просто ехал куда-то, а ехал делать предложение своей девушке, однокурснице — Жанне.

Белоснежная большая машина солидно скатилась на нейтральной передаче до самой набережной, и тут Феликс левой ногой выжал тугую педаль сцепления, «кинул вниз» подрулевой рычаг, то есть включил третью (высшую) передачу и дал газу.

Двигатель мягко заурчал и машина начала неторопливый, но уверенный разгон по мосту, поскольку за мостом через Кальмиус начинался подъем, и нужно было набрать хорошую стартовую скорость. Феликс ее набрал и в начале подъема почти до полика «придавил газульку». Мотор зарычал, еще набрал обороты, и на подъем Победа пошла без потери хода.

В конце не слишком крутого, но затяжного и долгого подъема, бульвар постепенно выравнивался и, наконец, от улицы Марии Ульяновой вообще переходил в горизонталь. А ещё через километр-полтора пересекался с бульваром Шахтостроителей.

​

На перекрестах нужно быть крайне внимательным и осторожным.

Феликс это отчетливо помнил и всегда придерживался этого правила, а впереди ожидался не просто перекресток, а перекресток двух бульваров — Шевченко и Шахтостроителей, — поэтому осторожным следовало быть вдвойне!

Его настроение было не просто приподнятым, а, как говорят в таких случаях, воистину праздничным!

По правой стороне дороги тянулись ряды недавно отстроенных пятиэтажек, и все они — новенькие, панельные, разноцветные — смотрелись, словно цветные спичечные коробки, поставленные на бок.

У выезда из двора одной из пятиэтажек он встретился глазами с мальчиком на обочине; лет пяти, стриженый «под чубчик», в коротких штанишках выше колен с бретельками крест-накрест (слово «шорты» тогда уже существовало, но не в нашем обиходе), в правой руке — детская лопатка, которыми пацанва так любит возиться в песочнице.

По левой стороне дороги, за параллельной встречной линией бульвара, тянулся пустырь, на котором буквально через несколько лет вырастет Калининский рынок…

 

…но Феликс об этом пока еще не знал…

 

…и никогда в своей жизни не узнает…

 

…поскольку именно в этот момент его сердце снова остановилось — в третий раз…

 

Давняя детская болезнь, которую в семье называли «порок сердца», в конце концов, победила, и Феликс умер за рулем движущегося автомобиля.

 

«Победа», красивая солидная «Снежная королева», по инерции на красный сигнал светофора пересекла первую линию бульвара Шахтостроителей, но на этой стороне перекрестка не было машин, и белая легковушка просто покатилась дальше.

Но по второй линии справа, со стороны проспекта Ильича, на высокой скорости, чтобы успеть проехать на свой зеленый, нёсся грузовой ЗИЛ-164, бортовой «Захар» с несколькими людьми в кузове. И на высокой скорости железным буфером буквально снес со своего пути выкатившуюся ему под колеса белую «Победу».

​

Удар был такой силы, что пассажиры в кузове, несколько мужчин и женщин в строительных дорожных робах, едва успели ухватиться ещё крепче за деревянные борта, а легковушку отбросило по ходу движения грузовика на добрый десяток метров, и она своей левой стороной с глухим звуком ударилась в железобетонный столб, который поддерживал провода троллейбусной линии №4 маршрута «Бульвар Шахтостроителей – Площадь Ленина».

«Победа» впечаталась в столб водительской дверью, и голова Феликса треснула, словно сухой грецкий орех, но Феликс этого уже не почувствовал.

Кровь в секунду забрызгала и салон, и даже белоснежный капот, поскольку лобовое стекло вылетело из своего проема тысячами мелких блестящих осколков.

Но ничего — ни удара грузовика в борт «Победы», ни удара машины в столб — Мудрицкий ничего этого не почувствовал и не услышал, поскольку, повторимся, его сердце остановилось всего за несколько секунд до этого.

Алой кровью была залита его белая рубашка (теперь почти вся красная), голова его склонилась на грудь, и именно поэтому никто не видел счастливого выражения на лице Феликса.

Мудрицкий считал себя человеком с весьма развитым воображением.

Но не до такой же степени!

 

НЕ эпиграф, а Кода к ситуации:

 

Да, у Меня множество разных Имён.

 

Да, Я всегда называюсь с Большой Буквы

и нахожусь в каждой клеточке твоего тела.

 

Ты для Меня не просто раскрытая книга.

Ты даже не представляешь,

насколько широко ты для Меня раскрыт!

 

Автор цитаты:

Сослагательная Вселенная

 

Цитата вымышленная

 

 

х х х

 

В боковом левом зеркале Виктору Степановичу мелькнулось что-то ярко-желтое. Между его кабиной (едва ли не впритык) и встречным красно-белым молоковозом на высокой скорости и с громким выхлопным рёвом пролетела легковая иномарка, зацепила правым краем кабины угол борта стоявшего «газончика» и подняла столб черно-рыжей пыли.

​

Виктор Степанович только и успел разглядеть на крышке багажника иномарки «этажерку» антикрыла да взметнувшиеся вверх белые руки вихрастого водителя ГАЗ-51. Витёк ударил по тормозной педали изо всех сил, но его тяжелую машину почему-то не толкнуло от тормозного усилия механизмов, как это в таких случаях обычно бывает, а довольно сильно, и при этом дважды, качнуло, словно сползли вперед по инерции все железобетонные плиты в кузове.

Виктор Степанович не увидел ни того, как ГАЗ-51 от удара спортивной легковушкой развернуло передком в глубокий кювет, ни взлетевшего над кустами белобрысого парня, ни кувыркания желтой крыши по траве и кустарнику. Он съежился от предчувствия удара плитами сзади по кабине. Но удара не было.

​

Он посмотрел поочередно в оба боковых зеркала, трясущимися руками достал из нагрудного кармана сигареты, распахнул дверь и фактически сполз ногами на асфальт.

В левом кювете лежала на боку синяя иномарка-джип (ее колеса еще продолжали какое-то время медленно крутиться), из ее лобового окна вылезал полноватый мужчина в шортах без рубашки. Его комплекция едва позволяла ему протиснуться в оконный проем, отчего он громко и яростно ругался.

​

Виктор Степанович окинул взглядом штабель железобетонных плит на кузове-платформе — крепления на месте, да и сами плиты также — лежат ровненько, как им и положено.

Витёк не торопясь сделал одну глубокую затяжку, другую.

Кажись, ничего особенно страшного не случилось ни с Колькиной машиной, ни с грузом.

И — ладненько; уже хорошо.

​

Мимо Виктора Степановича прошел невысокий оператор с большой, просто огромной, кинокамерой на плече (быстро же это они!), остановился на обочине и начал снимать мужика, который возился возле своего синего джипа и отчаянно ругался матом. Потом повернулся и пошел дальше, за Витину машину, скрылся за бортом-платформой.

Навстречу ему вышел другой кинооператор, тоже с камерой, тоже невысокий и худощавый. Молоденький, почти мальчик, щуплый еврейчик, судя по профилю и характерно свисающему шнобелю. Они что, специально нанимают молодых и, главное, щуплых операторов? Проходя мимо, тот посмотрел внимательно на Виктора Степановича — чего это он так на меня? — подумал в этот момент Виктор Степанович

Оператор пошагал дальше, в сторону уткнувшегося в кювет «газона».

Да сколько же их тут, репортеров-то?

​

И тут Виктор Степанович под самой задней «тележкой» своего полуприцепа увидел разбитую стеклянную фару.

Показалось, что ль?

Он прошел вдоль всей длинной платформы, взялся рукой за край кузова и присел на корточки.

Точно!

Расколотая фара, сморщенный сдавленный передок, зажатое переднее колесо легковушки и огромная тёмная маслянистая лужа на асфальте.

— И что ты делаешь под моей машиной, а, сука?