Глава 56
Мудрицкий и Севрюков
Сделка
1999 год
Севрюковы, если они действительно Севрюковы, в чем Феликс уже «почти однозначно сомневался» (вот, еще одно парадоксальное, противоречивое словесное изобретение, которое надо записать, чтоб не забыть), жили на третьем этаже общежития.
Кухня (насколько Феликс помнил) находилась в конце крыла, а их дверь — аккурат напротив лифта. Из коридора попадаешь сначала в небольшой тамбур-предбанник с душем и туалетом, который является ещё и некой прихожей и дальше расходится двумя дверями. Левая комната была закрыта, и она, по всей вероятности, была спальней и личным пространством Севрюкова (Севрюковых), а правая представляла собой некий симбиоз из рабочего кабинета, гостиной и еще чего-то непонятного.
Из памяти всплыла фраза какого-то давнего классика: «…было не сильно много вещей, но очень много беспорядка».
Мудрицкий довольно быстро освоился в полумраке, который царил в комнате; окно выходило на противоположную от солнечной сторону, а Севрюков свет зажигать не стал.
Вдали у окна стоял двухтумбовый и при этом очень большой стол с россыпью кассет, дисков, книг и разной канцелярской мелочи, и над всем этим мусорным «беспролазным безобразием» настоящим эверестом возвышался просто огромный ламповый монитор дюймов эдак за тридцать.
Под столом слева от большого офисного черного вертящегося кресла светлел системный блок — аналогичных неимоверных размеров, такой Мудрицкий видел впервые. Справа от кресла — из набора стандартной советской кухни — белая пластиковая табуреточка на тонких ножках.
У правой стены нечто типа тахты, также засыпанной книгами, дисками, видеокассетами и коробками от них. Обе ее передние ножки были сломаны и горизонталь поверхности поддерживали две стопки книг под каждой из ножек. Еще правее, занимая часть стены и угол, стоял обшарпанный казенный платяной шкаф — этот также скособочился на одной из подломившихся ножек, и под ней также два толстенных тома. Но чтобы подойти к шкафу или к тахте, нужно было ступать между связками-стопками книг, которые были аккуратно перевязаны белой бечевкой, а сами стопки расставлены и навалены кое-как.
Не пройдешь.
Аккуратно ступая, словно по кочкам на болоте, Севрюков извинился:
— Это предыдущий хозяин все никак не вывезет, вот и приходится ходить прямо по классикам мировой литературы.
Он сел в кресло, нагнулся и левой рукой нажал кнопку включения на системном блоке, выпрямился и ею же нащупал кнопку монитора, а правой хлопнул по табуретке:
— Проходи.
У левой стены — то самое раскладное кресло-кровать (или раскладная кресло-кровать – как правильно сказать-то?), на котором Мудрицкому предстояло переспать несколько ночей. Это кресло, похоже, пережило не одну сотню (если не тысячу) командированных, в нем ночевавших. Лак на поручнях облупился, а о состоянии пружин и наполнителя можно было только догадываться.
Обивочный баракан кресла был какого-то неопределенно-коричневого цвета и с невзрачными серыми цветочками, что в совокупности с ободранным лаком на широких подлокотниках делало его похожим… на кресло, которое недавно отнесли на мусорник, а потом раздумали и вернули обратно в комнату.
Телевизора не было; скорее всего, он стоял в левой комнате.
— Вот, даже на дом приходится брать работу, — словно извинялся, а на самом деле хвастался Сява, показывая россыпи кассет и конвертов от них.
Во всяком случае, именно так это расценил Феликс.
* * *
Почему-то вспомнился Феликсу Литературный институт, где он проучился шесть лет, но друзей та и не заимел. Среди прочих тараканов в голове, у Мудрицкого проживал еще один — его национальность.
Феликса давно уже «задолбало», что почти все окружающие воспринимают его… как еврея.
«Где этот чертов долгоносик?», «И что, снова виноват этот жидёныш?», — такое и подобное он не раз слышал у себя за спиной.
Но ведь каждому-всякому не объяснишь, что папа родом из деревни Старый Комар (есть такое греческое село под Донецком), что мама — урожденная Плясецкая из Запорожской области… где, впрочем (если разобраться) поляки тоже топтались по украинским девкам.
Да и что такое вообще Донбасс, если не то самое Дикое поле (как оно когда-то действительно называлось), по которому скакали в разные стороны и топтались своими ногами — и татары с монголами, и румыны с немцами, да и те же греки?
Какая еще кровь могла бы обнаружиться в жилах Мудрицкого, если копнуть?
Помнится, в том же Литературном, и в одном семинаре с Мудрицким учился тоже такой — не пойми какой…
Формально он был из Ташкента — Карим Егеубаев: то ли казах, то ли узбек, то ли мусульманин, то ли христианин. И его «не пойми какая» национальность для него тоже была таким же «тараканом в голове».
Феликс хотел было поближе сойтись с этим казахо-узбеко-татарином, но не получилось. Мудрицкий неосторожно раскритиковал один его рассказ (причем, весьма хороший и талантливый рассказ) и нажил себе очередного врага (как сам Феликс считал), и никакой дружбы с Каримом не вышло.
У Феликса вообще ни с кем дружбы не получалось. В том же институте студенты кучковались по принципу землячества — армяне с армянами, азербайджанцы с такими же турками и курдами, питерцы с питерцами, а из Донецка Мудрицкий был — единственным.
И жил в общежитии «одиноко от всех».
И евреем его считали если не все, то однозначно процветавшие тут юдофобы и русолюбы.
— Я много пострадал от евреев, —
— Я много пострадал за евреев, —
— Я много пострадал ИЗ-ЗА евреев, —
Мудрицкий не знал (и, в конце концов, так и не решил), какую же формулировку выбрать. Не будешь ведь всем подряд рассказывать, что дедова фамилия когда-то была не Мудрицкий, а Мудриди, и что сельский (или церковный) писарь в новом паспорте (не спьяну ли, случаем?) прописал деду новую фамилию, поэтому объяснял, кому мог:
— Не еврей я!
— …слышите, вы?
— …я НЕ еврей!
* * *
На «предназначенное» ему для ночлега кресло Феликс опустил сумку, расстегнул и нашел в глубине вещей тщательно укутанный в футболку пакет с дисками.
— Видал аппарат! — тем временем похвастал Сява, — вы там, в Донецке, еще на триста восемьдесят шестых, небось, работаете?
— Нет, — с аргументированным достоинством ответил Феликс, — у меня все компьютеры на пентиумах.
— Сам собирал, — продолжал Сява, словно не услышал Мудрицкого. — Третий пентюк у меня на пределе возможностей, ядро с частотой 1,43 гигагерца! Гига!... — особо подчеркнул Севрюков, подняв кверху свой тонкий и длинный палец. — Системная плата Abit ST6 на чипсете Intel 815EP, и я собираюсь разогнать его до 1,68 ГГц. Слоты оперативной памяти заняли целых три модуля PC-133 совокупным объемом 384 Мбайта!
Севрюков сыпал терминами, но Феликс вдруг (и с удовольствием для себя) отметил, что не просто понимает, о чем речь, а даже знает, о чем говорит Севрюков.
Присел на белый пластиковый табурет справа от Севрюкова - табурет шевельнулся, одна из ножек тоже была «живая».
Утвердился на косой табуретке и с удовольствием (даже с гордостью) вставил как бы между прочим:
— Плата ST6, говоришь? — проявил свои познания Мудрицкий. — Но ведь она не имеет встроенной сетевой карты, поэтому мы, например, подобрали к ней подходящий адаптер, а это был 3Com 3C905B-TX стандарта 100 Мбит/с, и решили проблему с подключением в интернет.
Севрюков даже оглянулся на Феликса:
— Ты так напряженно сидишь, словно лом проглотил. Не бойся, не сломается, — сказал он, подразумевая табуретку под Мудрицким.
Про лом — это удачное выражение, отметил про себя Феликс, надо бы не забыть и записать: «сидишь на стуле ровно, как будто лом проглотил».
— Ну что ж, Феликс, давай свою коллекцию.
Сява повертел в руке взятый сверху первый диск:
— Это что, DVD или data-диск? И почему не подписанный?
— У меня конверты подписаны.
— Конверты – не то! — безапелляционно заявил Сява. — На конверте одно, а на диске оказывается другое. Подписывать нужно и диски, и обложки.
Логично, — кивнул про себя Феликс, но ничего не сказал.
Подумал секунду и ответил на первый вопрос:
— Конечно, все data-диски.
— И это правильно, — кивнул Севрюков. — С ними возни меньше.
На первом диске первый сюжет начинался (Феликс это отлично помнил) с одного патриотического интервью.
Молоденькая невысокая девушка-журналист микрофон держала в руке, вытянутой максимально вперед и несколько вверх, поскольку ее собеседником был высокий широкоплечий шахтер, и провод микрофона уходил вниз за кадр. В синем шахтерском кителе со всяческими позолоченными нашивками и шевронами, с медалями в полгруди, горняк рассказывал не в камеру, а своей собеседнице — о трудовых подвигах родной шахты. О том, что его бригада только за минувшие сутки дала столько-то тонн угля, лава за месяц даст ещё больше, а выработка всей шахты к концу года составит много-много тысяч тонн.
Интервью эта девочка брала у бригадира в скверике, а на заднем плане не очень далеко от съемочной группы двое не совсем трезвых мужчин пытались третьего, уже совсем нетрезвого, оторвать от лавочки. Передовик производства рассказывал о добытых тоннах угля и перевыполненных планах, а пьяная троица всё возилась и возилась. Наконец, того собутыльника, который был «никакой», приятели все-таки оторвали от скамейки, закинули его руки себе на плечи и пошли из кадра куда-то вдаль по алее.
Мудрицкий показал было Севрюкову на ту часть экрана, где возилась эта пьяная троица, но тот предостерегающе поднял руку, мол, «не мешай».
В следующем файле Татьяна Андреева писала стенд-ап на камеру «…про объемы продаж автомобилей в Европе и у нас, в Украине», а слева в углу кадра (так же на заднем плане) какая-то дворняга зевала и чесала блох в своей лохматой шерсти.
Далее шёл стенд-ап донецкого журналиста Вадима Чижикова. Тот смотрел прямо в камеру, но говорил в микрофон, который держала перед ним Татьяна:
— Автомобиль Рено Меган второго поколения имеет не только авангардную внешность, но также и современную техническую начинку. Приятно, например, что новая коробка-автомат у Рено – адаптивная. То есть она подстраивается под стиль, характер и даже под настроение водителя, чего не умеют делать автоматы других марок. Хотя, конечно, жаль, что тут не задан режим ручного переключения, потому что иногда всё-таки хочется поработать руками…
На фразе «поработать руками» Чижиков вдруг споткнулся и виновато-удивленно-испытующе посмотрел на Андрееву с микрофоном. Татьяна засмеялась. Кадр уплыл в сторону и вниз, это смеялся оператор.
Кто именно снимал, Феликс запамятовал.
В следующем эпизоде уже сама Андреева сидит в салоне автомобиля, левая рука на рулевом колесе, правая внизу кадра, ощупывает рычаг КПП:
— …а ещё тут удобная ручка передач, причем даже для женщины. Она такая ровная, удобная, гладкая и… — и тут Татьяна вдруг хмыкнула и закончила: — и хорошо ложится в руку.
Объектив дернулся и снова «поплыл» вниз.
Феликс краем глаза глянул на Севрюкова – никакой реакции, хотя все, кому Мудрицкий показывал эту подборку, на первых же кадрах как минимум начинали улыбаться.
Первый диск был собран как раз из не получившихся интервью и стендапов, но лица на экране были Севрюкову не знакомы и имена на титрах ему также ничего не говорили, и Мудрицкий даже засомневался в успешности своего московского вояжа.
— Ну, понятно, — сказал Севрюков где-то на десятом или двенадцатом файле. — Это нужно отсматривать внимательно и не торопясь. А экспликация к файлам есть?
Мудрицкий даже растерялся. Нет-нет, он знал смысл термина «экспликация» (опись), но когда собирал «всё до кучи» об этом как-то не подумал…
— Что-то еще есть? Или все такое же? Сколько дисков всего-то?
— Еще есть гонки… — Мудрицкий поправил очки и вынул из пачки диск.
Перевороты, опрокидывания и вылеты с трассы, а особенно автомобильная борьба «…за выживание» Сяве понравились гораздо больше. Он не «по диагонали» и не на ускоренке все внимательно отсматривал и кое-где даже переставлял курсор на линейке, чтобы посмотреть интересный момент еще раз.
— Да, с этим можно поработать, — сказал он, наконец, ни к кому не обращаясь, но потом оглянулся на Мудрицкого и с нажимом поправился: — с этим НУЖНО будет поработать.
В это время на стол перед Сявой опустилась тарелка с пельменями и в ней вилка, такая же досталась Мудрицкому; он благодарно кивнул, но тарелку пришлось держать на весу, поставить ее было некуда. Тормозок из бутербродов с колбасой, приготовленный Жанной еще в Донецке, Феликс съел вечером в поезде, а с утра, вот, удачное такси подвернулось.
Так что пельмени оказались кстати.
Феликс, отдавая пустую тарелку, еще раз сказал вежливое «спасибо».
Всего дисков было три.
Когда просмотр закончился, Сява слегка провернулся вокруг своей оси на вертящемся кресле к Мудрицкому:
—Это всё?
— Да.
— Не густо. Сколько тут хронометража… минут девяносто?
— Больше ста пятидесяти, почти сто шестьдесят минут.
Севрюков помолчал, еще больше провернулся на оси своего кресла и оглянулся через плечо к подруге; Лена сидела в феликсовском кресле боком, перекинув обе свои худосочные ноги через обшарпанный подлокотник. Сумка стояла на полу.
Помолчали, Лена ничего и не сказала и на Севрюкова также смотрела молча.
— Сколько копий этих дисков у тебя с собой? — Сява повернул голову к Мудрицкому.
— По три копии каждого диска.
— А исходники, мастер-диски?
— Они дома, в Донецке.
— А где и у кого в Москве ты уже успел побывать?
— Нигде, я сюда, в эту общагу прямо с Курского.
— А, ну да, — словно что-то вспомнил Севрюков. — И что скажешь? — он снова повернулся к Лене.
Та опять промолчала, и Феликс понял, что Севрюков сейчас сам будет принимать решение.
— Ну… цена твоему материалу самое большее триста долларов.
Мудрицкий ничем не проявил своей реакции на слова Севрюкова, и сделал правильно, потому что (на самом-то деле) не то что на большее, но даже и на эти деньги он не рассчитывал.
Лучше промолчи, пусть они говорят, — вспомнил он постоянный совет Жанны, и сейчас это снова пригодилось.
Феликс молчал.
— А знаешь, — вдруг даже несколько воодушевился Севрюков, — я тебе дам даже не триста. Я дам тебе четыреста баксов, но при одном условии.
Феликс продолжал молчать.
— Я дам тебе четыреста долларов при условии, что ты все диски оставляешь тут и больше никуда не ездишь. Идет?
Феликс очень старался ничего не изменить в выражении своего лица (и он всегда считал, что у него это блестяще получается) и ответил.
— Даже не знаю…
Севрюков развернул кресло вокруг оси лицом к столу, низко нагнулся к нижнему левому ящику стола и, порывшись, вынул оттуда четыре зеленые бумажки.
Наличные в руке всегда являются неубиваемым аргументом на любых переговорах, и Севрюков понял, что Мудрицкий спёкся, что он готов согласиться.
— Даже не знаю, я ведь только что приехал… — снова пробормотал Мудрицкий, но Севрюков на это лишь укоризненно шевельнул бровью и «гусиные лапы» по краям его глаз исчезли, и это означало, что Севрюков понимающе улыбается.
— Ладно, — якобы «сдался» наконец Феликс и сделал вид, что он, мол, тоже долго с собой боролся, но (бог с ним) все-таки уступает уговорам собеседника.
— И ещё! — сказал Сява, все еще продолжая держать американские деньги в своих тонких пальцах. — Ты должен мне пообещать, что, вернувшись в Донецк, ты и мастер-диски вышлешь мне по почте.
— Хорошо, — кивнул Феликс.
— Мы тут в Москве друг друга не обманываем (фраза показалась Феликсу знакомой), поэтому я тебе поверю на слово, — сказал Севрюков.
— Ладно, — снова повторил Феликс.
— Нет-нет, — отрицательно мотнул Севрюков своей неправильной головой с «неправильными» ушами. — Скажи вслух.
— Да, я обещаю, что мастер-диски я вышлю тебе сразу по прибытии в Донецк.
— Отлично, — кивнул Севрюков и протянул Мудрицкому четыреста долларов.
— Во-первых, зачем ты со старта предложил ему триста? — спросила Лена у Севрюкова сразу, как только за Мудрицким закрылась дверь. — Можно было начать и с двухсот.
Сява неторопливо повернулся к Лене в своем офисном кресле, задумался что ответить, но Лена сказать Сяве не дала, продолжала:
— Второе, на фига ты дал ему четыреста?
— А ты что, сама не видишь, что у него прямо на лбу написано: «лох»! Я больше чем уверен, что вот эти, — и он «кивнул затылком» на стопочку дисков позади себя на столе, — эти вот диски, это всё, что он привез с собой. Это ж понятно!
Он помолчал секунду и, широко улыбнувшись, так, что обе «гусиные лапы» снова исчезли, убедительно произнес:
— И прикинь, он реально вернется в Донецк и отправит мне бандероль.
— И что, за это нужно было отдать четыреста долларов?
— А почему нет? Если я прямо сейчас отнесу эти диски Эдику или, там, например, Феофанычу, то тут же получу «штукарь», не меньше. — Сява даже провел перед собой горизонталь своей худой ладонью: — С порога! Штука баксов! Тысяча долларов!
Лена помолчала, потом спросила:
— Такие диски и видеокассеты продаются в киосках и на рынке приблизительно по полтора-два доллара за штуку, я правильно помню?
— Да.
— А еще ты мне говорил, что у тебя в институте есть пишущие дисководы, или как они там правильно называются?
— Да.
— …и по сколько дисков-кассет они пишут одновременно?
— Ну, не знаю… писать ведь нужно в реальном времени, по два-три диска за раз… И только по две кассеты.
— А твои когда возвращаются?
— В пятницу.
— А сколько у тебя в кладовке, ты мне показывал, болванок дисков и пустых видеокассет?
— Да уж не помню; кассет – около полутора тысяч, а дисков – тех и вообще без счета, тысяч пять или шесть.
— И чего ж ты тянешь?
— ?...
— Что ты на меня смотришь? До пятницы еще четыре дня, а у тебя на столе лежат почти пять тысяч долларов…
— Да? — вдруг глупо спросил Севрюков и развернулся с креслом в сторону стола.
Оттолкнувшись руками от столешницы, снова развернулся к Лене:
— Да ты, как я погляжу, и впрямь умна!
— А то! — равнодушно сказала Лена, — и пятьдесят процентов мои! — закончила она.
Сява Севрюков произнес короткое «ха!» и добавил:
— А ты еще и меркантильна, как я погляжу.
— Да, я такая. Одевайся!
* * *
Деньги у Феликса как-то сами собой, нечаянно и совершенно незаметно — закончились.
Разошлись…
Словно вода из ладошек через те самые раздвинутые пальцы, но, правда, Косте Ветошкину какая-то копеечка все-таки досталась.
А Феликс ведь и с Татьяной Андреевой хотел было поделиться.
Но, блин, как-то не получилось...
Деньги — они ж всегда как-то вдруг слишком быстро заканчиваются, — вспомнил Мудрицкий придуманное когда-то им самим выражение, — всегда как-то вдруг слишком быстро…
