Мудрицкий выбрался из вертолетной желто-серой пыльной бури и… начал снимать.

Первое, что он увидел, — это разбитый «в хлам» автомобиль: серый, с наполовину срезанной крышей (почти кабриолет), без обеих левых дверей и без моторного отсека.

Пока объектив «облизывал» торчащие обрывки проводов и каких-то патрубков — то ли в масле, то ли в какой-то другой маслянистой жидкости, — угол глаза поймал движение, и из-за куста вышел мужчина. В другое время его можно было бы назвать высоким стройным импозантным, если бы не синего цвета рубашка, однако грязная и порванная на груди. А также его бессмысленные глаза, которые обреченно блуждали по траве и кустам. Он посмотрел на Мудрицкого, заглянул в пустой салон (окна разбиты, двери нараспашку и сорваны), развернулся и пошел туда, откуда пришел, за высокий куст.

Мудрицкий обошел покореженную машину, ноги ступали в высокую сухую траву, из которой при каждом шаге поднималась туча серой пыли и сонм какой-то противной мошкары, тут же искусавшей руки и шею (хорошо, что джинсы надел, а не шорты — съели бы). И пыль, и эта мошка лезли в глаза, в нос, Феликс ничего перед собой не видел и потому споткнулся.

Но — не упал.

Отмахнул пыль от глаз и увидел автомобильное колесо… вместе с рычагом подвески и обломанным амортизатором, пустая стойка которого смотрела вертикально в небо.

​

Очки!

Куда ж подевались очки?

Феликс и разбитая легковушка находились на краю кустарника с невысокими молодыми деревцами, а где-то наверху на дороге (Мудрицкий только сейчас это разглядел) стояла огромная белая цистерна «Молоко». Оказывается вовсе не бензовоз, ее красно-белый тягач почти лоб в лоб уткнулся в передок зеленой кабины такого же тяжелого бескапотного МАЗ-500 с длинным полуприцепом-панелевозом.

Справа и слева на шоссе стояли другие автомобили и бегали люди.

Чуть поодаль от отломанного колеса в траве Мудрицкий разглядел двигатель, без радиаторов, но с полным комплектом всего остального навесного оборудования — воздушным фильтром, патрубками, генератором и еще какими-то шкивами и обрывками трубок и проводов. Всё в моторном масле и какой-то шипящей вонючей жидкости. Феликс старательно «облизал» объективом каждую деталь.

Еще чуть дальше объектив камеры наткнулся на автомобильный бампер такого же серого неопределенного цвета, как и машина. Он был вместе с фарами, подфарниками и противотуманками — целый и невредимый, словно его только что двое слесарей сняли с машины, принесли и аккуратно положили сюда, в эту высокую пыльную траву.

Импозантный, в разорванной синей рубашке, мужчина снова вышел на Мудрицкого, за ним невысокая женщина. Потом они развернулись и ушли обратно — он левее невысокого ветвистого деревца, она — справа от него. И вдруг под этим маленьким ветвистым деревцем, как раз с правой стороны, Феликс углядел что-то белевшее в серо-зеленой пыльной траве.

И оно… шевельнулось…

​

Мудрицкий медленно подошел, отодвинул нависшую густую ветку и увидел ребёнка. Феликс не сильно разбирался в маленьких детях, на взгляд ему было — годик-два, и он мерно шевелил левой ножкой, словно хотел что-то от себя оттолкнуть. Детский комбинезончик — беленький, аккуратный, но, правда, весь в пыли, поэтому скорее серый, чем белый… и эта шевелящаяся ножка, которая тихо замерла через секунду после того, как Мудрицкий убрал от лица ветку дерева.

Мимо Мудрицкого снова прошел высокий мужчина, но Феликс ничего ему не сказал, а развернулся и медленно пошагал в сторону дороги.

Сзади он услышал женский крик, сдавленный, стонущий, почти неслышный, но оглядываться не стал. Он внимательно смотрел себе под ноги, где в траве попадались осколки и обломки побитых машин.

— Снимай давай! Чего ходишь без дела, — зло прошипело у него над ухом, и Феликс инстинктивно поднял камеру к лицу.

 

Он выбрался на проезжую часть позади панелевоза и огляделся. Сверху картина была куда «обзорнее», чем из кювета с его высокой пыльной травой и кустарником.

Прямо на Мудрицкого смотрела тупая бескапотная «морда» с элегантным обтекателем над кабиной.

SCANIA, — прочел Мудрицкий большие белые буквы над черной огромной радиаторной решеткой.

Позади этого длинного грузовика виднелась краем вторая бескапотная иномарка (еще одна SCANIA), а на обочине в ее тени стоял монументальный Михаил Иванович в синем комбинезоне с таким же синим шлемом под мышкой и что-то говорил в подставленный пухлый черный микрофон. Двое операторов с камерами на плечах обступили его с обеих сторон, а также невысокого белобрысого человечка (его Феликс не знал), который старательно вытягивал руку с микрофоном в сторону лица Михаила Ивановича.

Синей Импрезы видно не было, она стояла, похоже, где-то позади этих разрисованных фур, а Михаил Иванович время от времени поправлял под мышкой шлем, словно барсетку с документами.

Значительно дальше слева, в высоком и густом кустарнике, Мудрицкий даже не увидел, а скорее угадал серую крышу еще одного легкового автомобиля и рядом — человека с камерой, но кто это был, Мудрицкий также не понял и не разглядел — без очков, далеко. По обочине шел не торопясь Брусилов-Буйновский, показал рукой куда-то в кусты и что-то негромкое крикнул этому оператору. Тот оторвался от окуляра, оглянулся, кивнул Брусилову-Буйновскому и вернулся взглядом в объектив. По стройной осанке и высокому росту Феликс понял, что это Волосян.

Брусилов-Буйновский прошел мимо Михаила Ивановича и операторов, не особо заботясь о вежливости. То есть, в смысле он прошел НЕ между камерами и Михаилом Ивановичем, а позади операторов, но одного из них нечаянно толкнул плечом и даже не оглянулся. А вот у оператора картинка, конечно же, дернулась, он посмотрел в спину Брусилову-Буйновскому, но, разумеется, ничего не сказал.

Михаил Иванович также проводил взглядом Брусилова-Буйновского, потом вдруг замолчал, оглянулся вокруг, как будто искал что-то, выставил перед собой руку, словно загораживаясь от камер, и сделал шаг назад.

Маленький человечек сказал что-то в микрофон, поднеся его близко к своим губам, потом протянул его к лицу Михаила Ивановича, но снова тот отрицательно помотал головой, и операторы опустили свои камеры.

Михаил Иванович прислонился спиной к колесу фуры, устало сполз на корточки и положил синий шлем себе на колени. Человек с микрофоном наклонился к Михаилу Ивановичу, но тот сделал жест рукой, который должен был означать «нет-нет, спасибо, все в порядке, я просто хочу отдохнуть, я посижу тут, а вы идите. Идите».

​

Мимо Мудрицкого справа налево прошел через дорогу Леша Шматко со своей огромной на плече камерой Бетакам и испуганно посмотрел даже не на Феликса, а на то, что было у того за спиной.

Феликс оглянулся.

Это был задок панелевоза, но какой-то «весь неправильный».

Во-первых, он был искорежен и как-то неестественно отрублен.

Во-вторых, на подобных дальномерах всегда сзади приваривается так называемый противоподкатный брус. Обычно это кусок трубы, и называется он именно так — противоподкатным, — как раз для того, чтобы маленькие и низкие легковушки при ударе сзади не смогли бы «подлезть», поднырнуть капотом под платформу, поскольку до лобового окна и пассажиров в салоне оставались бы сантиметры.

Протиподкатного бруса-трубы — здесь не было, а на левом железном, но изогнутом и изуродованном углу кузова платформы болтался на куске провода круглый задний фонарь.

Наклонившись, Мудрицкий увидел внизу, под платформой, там, где должен быть задний мост… задние фонари какой-то легковушки и черный бампер с двумя вертикальными белыми полосами.

Сашок?

Форд Фокус ST?

Ну конечно!

В первую секунду Феликс даже порадовался за себя, что он вот так, слёту, только по одному заднему фонарю, определил марку машины, но уже в следующую секунду его вдруг «пробило» — а что этот Форд делает под панелевозом?

И тут же перед глазами — застывшая неподвижно ножка ребенка там, в кустах под деревом, и сдавленный стон женщины. Мудрицкий коснулся нагрудного кармана рубашки, куда он, снимая, обычно прячет свои очки, но там их не оказалось.

Вспомнил — потерялись!

Феликс обошел слева задок панелевоза, нагнулся под платформу, и точно — спортивный Ford Focus ST.

Но от кабины фактически ничего не осталось, ее буквально срезало «под приборную доску» в тот момент, когда легковушка влетела под платформу. Левое переднее колесо было не просто спустившим, а практически расплющенным вместе с диском, и из-под протектора растекалась по асфальту густая темная маслянистая лужа. Феликс даже не сразу понял, что это кровь вперемешку с моторным маслом.

Что там осталось от водителя (и от пассажира, если он там был), можно только догадываться.

​

Феликс выпрямился и подслеповато огляделся: слева в кювете лежала на боку легковая машина, обратив к проезжей части и к Мудрицкому своё днище — с колесами и карданными валами (два кардана, значит полноприводная, — понял Феликс) и с трубами выхлопного тракта, которые с обеих сторон обвивали топливный бак. Через выбитое или выпавшее лобовое окно вовнутрь пытался протиснуться полный загорелый мужчина в синих шортах и без рубашки.

У водительской двери панелевоза беспомощно и растерянно стоял водитель и нервно курил сигарету. Его лица Феликс не рассмотрел, но виноватая поза и опущенные плечи невысокого человека — это он заметил.

Из-за его спины прямо на Мудрицкого смотрел передок красно-белого КамАЗа-бензовоза… то есть, молоковоза. Расстояние между передками этих двух грузовиков было приличным, хотя поначалу, ещё из кювета, Мудрицкому показалось, что они едва не уперлись передками друг в друга.

​

Исходя из всего, Мудрицкий сложил для себя следующую картину событий.

Николай Дмитриевич пошел на обгон обеих фур-иномарок и панелевоза, но расстояние до встречного красно-белого КамАЗа с молочной цистерной уже сократилось до критичного. Похоже, желтому Эволюшену хватило лишь несколько микросекунд времени и миллиметров расстояния, чтобы проскочить в щель между встречными молоковозом и панелевозом (которого Николай Дмитриевич подрезал), и водители обоих грузовиков почти одновременно вдавили в пол свои педали тормозов.

Николай Дмитриевич — он да, проскочил, а Сашок на Форде, когда понял, что не успевает, тут же вернулся в свой ряд за панелевозом, но тот, словно вкопанный, вдруг остановился. Причем, тормозные фонари, скорее всего, не зажглись, как это бывает на старых строительных машинах, и Александр-Сашок на всей скорости влетел под грузовую платформу.

 

Стоп-стоп!

А где ж, в таком случае, Николай Дмитриевич?

Мудрицкий пошел вперед и снова потрогал нагрудный карман рубашки, но очков там, разумеется, не было.

Водитель панелевоза курил сигарету, как это делают скромные неприметные люди — в кулачок. Невысокого роста, с мелкими чертами морщинистого загорелого лица (лет под пятьдесят), и, казалось, что от напряжения у него дрожит не только его маленький кулачок с сигаретой, но и он весь сам, нервно переминающийся с одной ноги на другую.

Водитель КамАЗа сидел на своем месте — то ли равнодушный ко всему, то ли усталый, и спокойно разговаривал с кем-то по мобильному телефону, но, правда, по его лицу Мудрицкий лишь прошел коротким взглядом.

Вся проезжая часть была заставлена машинами, а хвост очереди за молоковозом и вообще терялся где-то вдали у кафешки.

Николая Дмитриевича и его желтого Эволюшена нигде не было видно.

Справа из глубокого кювета торчал в небо грязный серо-зеленый плохо окрашенный деревянный борт колхозного грузовичка ГАЗ-51. Его не узнать невозможно, именно на таком Феликс когда-то учился в автошколе. Дальше, причем прилично далеко, по ходу за ним Феликс увидел в густом кустарнике и желтую крышу Митсубиси Лансер Николая Дмитриевича.

Вскользь «лизнув» объективом профиль бортовой машины в кювете, Феликс заторопился туда, к Лансеру… и чуть не споткнулся.

Буквально под ногами, у заднего левого колеса грузовичка, на скате кювета, головой вниз и раскинув по сторонам белые руки, смотрел в небо мертвыми глазами молодой белобрысый парень с закатанным по локоть рукавами.

Мудрицкий осторожно обошел его и снова, близоруко щурясь, нашел желтую крышу.

От дороги к этой желтой крыше вела довольно широкая «просека» в высокой траве и кустарнике, и это говорило о том, что Эволюшн здесь кувыркался боком.

Подобные следы Феликс научился читать на гонках, когда какая-нибудь из спортивных машин вылетала за бруствер. В свое время Феликс много снял «крыш» и «ушей», а также различные борозды, рвы и канавы — следы, которые оставляет за собой улетевший с трассы.

​

Мудрицкий спустился в кювет мимо грузовика (снова эта пыль и кусачая мошкара) и едва не споткнулся о кофр из-под видеокамеры. Нет, его здесь не оставил кто-то намеренно или забыл, поскольку сумка валялась перевернутой вверх дном, рядом — аккумуляторная батарея, в траве еще одна батарея, микро-кассета, несколько пустых конвертов из-под кассет и разная другая видеооператорская мелочь, которой всегда полно в сумке любого оператора.

Еще дальше в траве по ходу «просеки» Феликс едва не споткнулся о камеру. Это была 170-я Sony с разбитым кассетоприемником и свернутым набок объективом.

Вещь дорогая, нужно бы поднять и отдать владельцу, — подумал Мудрицкий, но отдавать разбитую камеру было некому — ее владелец оператор сидел на пассажирском месте разбитого Лансера, опустив голову вниз к передней панели.

Он был мертв, это очевидно, поскольку вся спина и операторский жилет сзади были залиты кровью, а половину затылка словно отрезали аккуратно от всей остальной головы.

Крыша и все двери машины были вмяты внутрь, стекла разбиты, а водительскую дверь сорвало, и она висела на одной нижней петле.

Когда Феликс подошел ближе, то разглядел, что и моторный отсек был сплющен до самой травы, а желтый капот выглядел, словно мятая промасленная бумага. Одна из труб «клетки безопасности салона» разорвалась в месте сварки, и оба ее зазубренных конца торчали внутрь машины.

Николая Дмитриевича нигде не было видно.

​

Что-то хрустнуло под ногой, Феликс нагнулся и поднял мобильный телефон. Дорогой. Такой он видел однажды в руках Николая Дмитриевича, нужно отдать, — подумал Феликс. Но шефа нигде не было видно.

Мудрицкий обошел вокруг желтого помятого Эволюшена и подумал, что Подскребаеву были бы интересны самые разные подробности, поэтому он, не торопясь, водил объективом по машине, по согбенному в салоне мертвому «оператору в машине» (отвёл же господь, «распорядившись» Мудрицкому лететь на вертолете), а глазами искал по сторонам. Людей вокруг было немало, большинство из них стояли на асфальте и смотрели сверху, а некоторые, как и Мудрицкий, бродили по колено в траве, но ни синего комбинезона, ни статной фигуры Николая Дмитриевича нигде не было.

Метрах в десяти по ходу «просеки» от Эволюшена, которая заканчивалась перед разбитым автомобилем, стояли несколько мужчин и смотрели на что-то в траве, Мудрицкий пошел к ним — это и был Николай Дмитриевич в своем красивом синем, но сейчас сильно запыленном, комбинезоне.

​

Он лежал на левом боку, словно прилег на минутку, и лицом спрятался в высокую густую траву. Шлема на голове не было, только светловолосый аккуратно стриженный затылок. Один из мужчин нагнулся к лежавшему, взял его за плечо и перевернул на спину. Голова, словно отдельная тряпочка, безвольно перевернулась, и Мудрицкий увидел вместо лица настоящий мясной фарш. Палец автоматически нажал кнопку «rec», и Феликс разглядел — видимо, чем-то твердым железным остроугольным ударило водителя в лицо — рваная глубокая рана шла через левый глаз по всей левой стороне лица до раздробленной верхней челюсти.

​

Мудрицкий услышал справа чьи-то шаги и повернулся вместе с камерой — Подскребаев.

— Меня не снимать, дебил! — прорычал тот и легонько отбил объектив от себя в сторону.

Но это по-подскребаевски — «легонько отбил», а Мудрицкий получил такой удар окуляром в надбровную дугу, что едва не выронил камеру.

Он бросил снимать.

Медленно и устало выбрался на дорогу.

Ноги подкашивались, поэтому он сел прямо на асфальт, прислонился спиной к огромному колесу какого-то грузовика…

…и — умер.