Коменданта (а точнее комендантши) на месте не оказалось (хотя утро ведь), зато со шваброй моложавая бабушка (светлые крашеные волосы, божий одуванчик со сморщенным, но веселым и живым лицом) поведала, что, мол, да, действительно, мини-гостиница на втором этаже по-прежнему работает «и сегодня не сильно забита», хозяйку можно подождать.

Она так и сказала — хозяйку.

Мудрицкий вышел на солнечное утреннее крыльцо. Перед парадным припарковано несколько машин, кафе слева закрыто (рано еще), а зеленый газон справа огорожен… Феликс задумался, как ЭТО правильно назвать… огорожен штакетником (турникетом) из черных крашеных арматур.

Или арматурин?

Словом, металлический заборчик высотой чуть выше колена из сваренных труб и покрашенных в чёрное, — лучшего он не придумал.

На этом заборчике, на его верхней трубе, сидели рядышком, словно два воробышка — коротко стриженый парень со слегка кривой головой и совсем молодая девушка.

Еще несколько минут назад, когда Мудрицкий входил, их не было.

Феликс лишь скользнул по ним взглядом и наверняка не обратил бы никакого внимания, когда парень вдруг спросил:

— Мудрицкий?

​

Феликс даже вздрогнул — молодой человек, почти совсем юноша, в Москве, и вдруг Феликса по фамилии? Его сухощавая тонкорукая девушка с сигаретой вверх и наотлёт в тонких пальцах, так она и вообще еще, похоже, тинейджер.

Феликс спустился (всего шесть ступенек), — нет, парень не знаком, хотя глаза, впрочем…

И тут он понял, почему обманулся — голову парня, стриженую и действительно не совсем правильной формы, покрывал короткий ёжик светленьких волос. А еще обращали на себя внимание торчавшие в разные стороны уши. Именно так — не оттопыренные или лопоухие уши (как тут еще выразиться-то?), — а левое чуть выше правого, и оба слегка наклонены вперед.

Сам парень был до того худ, что за юношу его принять было – аж легко! Однако глаза, смешливо разглядывавшие Мудрицкого, и особенно щедрая паутина довольно глубоких морщин вокруг глаз (настоящая гусиная лапа), указывали, что это вполне себе такой взрослый мужик, ровесник или почти ровесник Мудрицкого.

​

— Ты ведь еще жил в одной комнате с Якутом и вьетнамцами, верно?

Тут и Феликс всплеснул руками (одной рукой, в другой была сумка):

— Господи, Сява Севрюков, ты? Тебя не узнать! Ты ж гриву носил… погуще битлов…

— Ты что, правда носил длинные волосы? — спросила девушка и, затянувшись, выпустила тонкую бледную струйку дыма.

— Та чего я только в своей жизни не носил, — весело отозвался тот на замечание своей приятельницы (жены, подруги?) и продолжал широко улыбаться Мудрицкому.

​

Май, весна, тепло, но Сява был в джинсах и клетчатой сине-красной рубашке с длинными рукавами и воротником-стойкой почти под подбородок. Такие мерзнут в любую погоду, и так же неугомонны, сколь и мерзливы. Он болтал фактически без умолку и улыбался, улыбался, улыбался…

А когда улыбался, то «гусиная лапа» пропадала, ее почти не было видно, так — лишь маленькая «лапка», но когда улыбка выравнивалась в прямую узкую линию рта и кожа на лице разглаживалась, то в складках морщин проступали отчетливые не загоревшие полоски кожи.

Аккурат веером, действительно — словно две гусиные лапы.

​

Феликс поменял руку с сумкой, пожал протянутую узкую ладонь, но садиться не стал, труба была изрядно пыльная, даже грязная:

— Кстати, мне не совсем было понятно, почему все звали тебя Сявой? Ты ведь Савелий, насколько я помню. А это ведь Сева, но не Сява…

— Савелий? — удивилась девушка. — Я думала, что ты какой-нибудь Святослав или Святогор или Святолюб. А ты, оказывается, Савелий, да, Сява? Как тебя еще называют?

Не жена, понял Мудрицкий, и знают друг друга не очень давно.

— Та как меня только не называли, — отмахнулся Севрюков. — Мне, вообще-то, похер, называйте, как хотите, только в печь головой не засовывайте, — и он снова рассмеялся.

​

А еще Феликс вспомнил, что смешлив, суетлив и болтлив Севрюков был до такой степени, что у его соседа (Феликс тоже помнил этого человека – Николай Государкин, фамилия приметная) постоянно болела голова.

Государкин так и жаловался порой:

— Сява, да заткнись ты уже, больно шумный!

Вот и сейчас, Севрюкова никто не спрашивал, а он продолжал:

— Я вот Ленке недавно рассказывал, как мы поступали… сюда…, — он кивнул головой на входную дверь. — И как мы поступили с Колькой Государкиным.

— Да, ты рассказывал… — кивнула Лена.

— Прикинь, — Севрюков повернулся к своей подруге и хлопнул себя ладонью по коленке, — Коля Государкин поступал в этот институт шесть раз, — он поднял палец вертикально вверх, — шесть лет подряд!

— Да, ты рассказывал.

— Мы, абитуриенты, жили в этой общаге с ребятами, с которыми Государкин поступал когда-то давно, еще в самый первый раз, прикинь? Теперь они приехали – дипломироваться, а он очередной раз поступать. Прикинь?

— Да, ты рассказывал.

— Ленка, да ты дюже памятливая, как я прогляжу.

— А то, — равнодушно ответила девушка и, легко согнувшись пополам, вдавила окурок в асфальт под ногой.

Сява повернулся к Мудрицкому:

— Моя любимая жена, Лена.

​

Феликс кивнул.

Такая же худая, как Севрюков, но не мерзлявая (вот, Феликс придумал еще одно слово — мерзлявая). На ней цветастая простенькая блузочка с коротким рукавом и джинсовая юбчонка совсем под трусики. Короткая светлая прическа почти под стать Севрюковской, но волосы подлиннее, узкое вытянутое лицо и глаза, почти ничего не выражающие.

Равнодушные.

Московские.

​

Да, Феликс тоже помнил эту историю, но Сява её уже рассказывал, повернувшись к Лене:

— Прикинь! Все профильные творческие, а также вступительные экзамены Коля Государкин всегда сдавал на отлично — фотографию, творчество… а на сочинениях – валился! И проходного балла не набирал. И так – шесть лет подряд, прикинь?

Лена кивнула.

— Тогда Коля придумал хитрый ход; он попросил одного сценариста написать сочинение на вольную тему. Обычно это было что-то про ведущую роль КПСС, типа того. И выучил это сочинение наизусть, прикинь!

— Да, ты рассказывал.

— А знаешь, кто написал это сочинение? Вот он, — и Сява ткнул своим длинным большим пальцем через плечо в сторону Мудрицкого.

— Да? — Лена подняла глаза на Феликса, равнодушная бровь слегка изогнулась. — Ого!

— Да, вот он!

Феликс даже слегка замялся:

— Ну, на самом-то деле я не писал того сочинения.

— Как это ты не писал? — чуть подпрыгнул на трубе Севрюков. — А кто же?

— Я взял и тупо переписал своим почерком передовицу из «Правды». И отдал Коле Государкину.

— Иди ты! Прикинь? — снова удивился Севрюков, обернувшись к подруге.

— Да, передовицу из газеты, — продолжал Мудрицкий. — А кто тогда читал передовицы? Выпускающий редактор, корректоры, ну, может, еще всякие партийные деятели. Но уж точно их не читали преподаватели, которые проверяют контрольные работы.

— Экзаменационные, — поправил Мудрицкого Севрюков.

— Что? А, ну да, экзаменационные работы, — поправился Феликс.

— А помнишь, Лена, я тебе про вьетнамцев рассказывал?

Девушка кивнула:

— Да, ты рассказывал.

— Так вот, Феликс с Якутом жили в одной комнате, а в соседней – вьетнамцы. И когда узкоглазые начинали варить селедку!…

— Не варить, а жарить, — поправил Мудрицкий.

— Та какая хрен разница, варить или жарить… словом, духан такой вставал, что хоть с балкона прыгай! Весь этаж разбегался… такая вонища стояла! Прикинь?

​

Севрюков в подтверждение своих слов опять хлопнул длинной узкой ладонью по своему сухому острому джинсовому колену.

— …и они с Якутом, даром что тот такой же узкоглазый, к нам с Колькой в комнату прибегали. Тогда у Кольки и родилась идея выучить наизусть сочинение. И выучил! Вплоть до запятых, до слов «Слава КПСС» и до восклицательного знака.

— Да, — кивнул головой Феликс, — так и было. А где он, кстати, сейчас?

— Как где, у себя в Барнауле, — ответил Севрюков, — он там уже чуть ли не гендиректор какого-то местного телеканала. Прикинь!

Сява опять повернулся к Лене.

— Это был не Коля, а настоящий конь с яйцами! Знаешь, как он жил до института в Барнауле?

Лена не ответила, а Севрюков продолжал, поворачиваясь то к своей подруге, то к Мудрицкому:

— Весна, лето и осень — это ж, понятно, фотосезон! Свадьбы, юбилеи, пионерские лагеря и Ленинские комнаты… Словом, работа и косьба; мы в это время из проявочной не выпазили. А на зиму он устраивался водителем в наш таксопарк. У него там родственник то ли директором, то ли главным инженером. А теперь вот видишь – целый генеральный директор и самый главный режиссер всего телевидения в Барнауле. Вот что значат в наше время образование и корочка ВГИКа. Прикинь?

— …к вам в таксопарк? — спросила Лена. — Ты что, жил в Барнауле?

— Та где я только не жил, — равнодушно ответил Севрюков.

— А, — так же равнодушно сказала Лена.

— А сам ты, Сява – что ты, где ты, как ты? — Мудрицкий спросил, разумеется, скорее из вежливости, но тут Севрюкова снова понесло.

— О, я классно устроился! Я здесь, в Москве, и больше того скажу тебе – во ВГИКе!

— О, — только и выдавил из себя Феликс.

— Да. И я не просто оператор и видеоинженер ВГИКа, я заведую всем кино- и видео- хозяйством института. У меня четыре лаборатории, несколько студий, плюс всяческие студенческие проекты. Где-то помогаю, кого-то консультирую, много снимаю…

— Преподаешь?

— Студенты? Не, ну их. Хлопотно! Хотя, правда есть некоторые, которые готовы платить, таким я помогаю, консультирую... а как же. А вообще – сам себе хозяин. Кроме зарплаты ещё кое-какая денежка капает. Мосфильм и Первый телеканал иногда приглашают,– я там тоже консультирую, снимаю. Недавно вот из командировки вернулись, снимали зимнюю Якутию.

​

Севрюков ещё больше оживился и продолжал, поворачиваясь поочередно то к Лене, то к Феликсу.

— Ты только прикинь температуру – минус пятьдесят по Цельсию!

— Ты рассказывал, — ответила все так же бесстрастно Лена.

— Это не мороз, а морозище! Аккумулятора в камере хватает на пять минут съемки. Прикинь?

​

Рассказывая, Севрюков так отчаянно и наглядно жестикулировал, что Феликс даже представил себе эти «минус пятьдесят».

— Мы все в ватниках, все камеры в специальных чехлах со специальными обогревающими элементами. Я ж тебе показывал, — это он уже повернулся к Лене, и та кивнула:

— Да.

— Словом, жесть, — поддакнул Феликс.

— Жесть? — Севрюков даже замолчал на целую секунду. — Жесть – не то слово. Отчаянный жесткач, как говорил Якут.

Сява замолчал на полсекунды, словно вспоминая что-то и внутренне переживая.

— Кстати, Феликс, я ж твоего соседа по комнате там видел, Якута! Считай, он тебе передает привет.

— Ему тоже, — кивнул Феликс.

— Передам. А к слову, знаешь, как его зовут на самом деле?

— Ну, Вася, насколько я помню.

— И я так думал. Он, к слову и по паспорту Василий Иванович Григорьев, если ты помнишь. — Севрюков повернулся к Лене: — Они там в своей Якутии все – Николаи, Григории, Петры и Иваны.

—Ты рассказывал.

— …а знаешь, как твоего соседа местные называют? — это уже Севрюков повернулся к Феликсу.

Мудрицкий неопределенно шевельнул плечом, что могло означать: «откуда ж мне знать?».

Сява выдержал картинную паузу:

— Далбарай! — и снова громко рассмеялся. — Прикинь, я ему говорю: Вася, так ты Далбарай или ты не Далбарай? Обижается! Говорит, по-ихнему это означает – птенец, птенчик. Прикинь…

Наверное, только теперь Мудрицкий понял, почему Лена все время такая спокойная и внешне равнодушная – попробуй выдержать такой напор энергетики.

​

Сява между тем, откашлялся-отсмеялся, достал из пачки в нагрудном кармане сигарету, потрогал себя по карманам джинсов. Лена протянула ему зажигалку.

— Спасибо. А ты-то сам как? — спросил он Феликса. — Ты ведь, насколько я помню, где-то с Украины?

— Из Донецка.

— А-а, — протянул Сява, — да, точно! — он назидательно погрозил кому-то указательным пальцем и, слегка понизив голос, продекламировал: — Донбасс порожняк не гонит. Так, да?

— Ну, типа того, — кивнул Феликс, — работаю на ТВ, снимаю, монтирую.

— Стоп-стоп, — перебил его Севрюков,— ты ж ведь поступал на сценарный. А теперь, говоришь, оператор?

— Да, во ВГИК я поступал на сценарный, — кивнул Мудрицкий.

И продолжал:

— Но в тот год я же еще и в Литературный на прозу поступал. И там тоже поступил, но выбрал Литературный институт. И отучился, и закончил.

— Да ты, погляди какой он талантливый! Прикинь? — он коснулся локтем Лены.

— Молодец! — кивнула Лена.

— Да, я и тексты пишу, и сценарии, и сам снимаю, и монтирую… На радио работал какое-то время, теперь вот на ТВ.

— Молодец, — повторил за Леной Сява.

— …а теперь у меня собственное рекламное агентство, своя студия…

Но эта часть разговора Севрюкова, похоже, уже не слишком интересовала, он усмехнулся:

— Я думал, ты сейчас скажешь: «…у меня теперь собственный телеканал…».

— Не, своего канала нет, а собственная автомобильная программа – есть!

Это Феликс снова «слегка приукрасил» и подумал при этом с благодарностью о Николае Дмитриевиче.

— Готовимся к тюнинг-параду, я там в числе организаторов…

— Автомобиль? — презрительно протянул Сява. — Тю, железяка!

— Не скажи, Савелий! Автомобильные дилеры, как правило, очень солидные и платежеспособные спонсоры и рекламодатели.

— А, ну да, наверное, — согласно кивнул Сява и спросил: — Ну а тут ты чего делаешь? В Москве вообще, и здесь, возле нашей общаги?

— Да вот, приехал на несколько дней, хочу поселиться.

— Ну, это я уже понял, вариант вполне себе такой экономный, правильно.

— Как думаешь, пустят?

Сява неопределенно пошевелил своими острыми плечиками:

— Ну, в принципе, поговорить-то можно. Но хозяйка дюжа строгая, не я же решаю. Ко мне она, правда, неравнодушна, всегда улыбается, я и вожу сюда, кого хочу.

​

Лена тыльной стороной своей ладони слегка толкнула джинсовое колено Сявы:

— Так ты возьми этого квартиранта к себе. Ведь лучше пусть он тебе деньги отдаст, чем твоей этой накрашенной кикиморе.

— И то правда, — сказал Севрюков. — Да ты еще и умная, как я погляжу!

— А то, — равнодушно ответила Лена.

— Ладно, поговорю. И, думаю, что сможем договориться.

Он повернул голову к Мудрицкому:

— Только спать тебе придется на кресле-кровати, ничего?

— Да мне все равно, — ответил Мудрицкий, в полсекунды сообразив, что на проживании в Москве именно так и можно прилично сэкономить.

— Ладно, договорились, — затянулся сигаретой Сява. — Считай, что ты уже живешь у меня. У нас, — он снова затянулся. — А что в Москве-то делаешь?

​

И в этот раз Мудрицкий колебался не долго, всего секунду, и тут же здраво рассудил, что Савелий может оказаться вполне таким себе полезным человеком.

И Феликс решил все ему рассказать.

Он начал, но Сява сразу его перебил:

— Да, я тебя понял. Знаешь ли, и в Москве полно всяческих таких любителей, собирателей коллекций видеоприколов. И много у тебя материала?

— Несколько часов видео имеется…

— Да, коллекционеры… — повторился Севрюков.

​

По тому, насколько равнодушно Сява это сказал, Мудрицкий понял, что на самом-то деле идея его зацепила, но как опытный переговорщик (а Феликс считал себя опытным переговорщиком), он понял также и то, что Савелий начнет сейчас «корчить из себя равнодушного».

Так и вышло.

— Ну что ж, посмотреть можно. Только мы вот с Ленкой вышли поесть. Задумались: в кафешку какую пойти или на Пушкинскую съездить, в Макдональдс?

Он повернулся к Мудрицкому:

— Помнишь, как в Москве первый Макдональдс открылся?

— Да, на Пушкинской, вместо кафе «Лира». Я ж там учился.

— Прикинь, — это Сява теперь повернулся к своей Лене, — очередь в четыре ряда, как на демонстрацию, длиной метров пятьсот, да? — это он повернулся к Мудрицкому; потом снова к Лене: — И очередь эта — идёт! Не стоит, не переминается с ноги на ногу, а идёт, словно той же колонной на демонстрации! А на выходе стоит человек только для того, чтобы сказать «Приходите к нам ещё!»

Он затянулся сигаретой, вспоминая, но Феликс уже знал, что Сява скажет дальше.

Так оно и вышло.

— Да, но бизнес первее всего.

Севрюков так и сказал – «первее всего».

Щелчком отправил окурок через плечо куда-то на газон позади себя и повернулся к Лене:

— Похоже, накрылся твой Макдональдс, шагай вон через дорогу и купи нам пельменей.

— Как скажешь, — ответила Лена спокойно и почти равнодушно.

Она встала (и оказалась вовсе миниатюрной, почти девочкой), повернулась к Севрюкову:

— Денег даешь?

— Денег? Каких тебе денег? — он оглянулся на Феликса, словно ища поддержки. — С деньгами я и сам пельменей принесу, а ты вот без денег попробуй.

Но Лена на шутку никак не отозвалась, просто стояла и ждала.

— Ладно, — Сява тоже встал (и также неожиданно оказался значительно ниже Мудрицкого, раньше он, кажется, не был таким маленьким и таким худым). Выудил из кармана джинсов тонкую пачечку российских купюр, отлистал пару бумажек и протянул Лене.

— Держи.

Она развернулась на левой пятке (простенькие тряпичные кроссовки, а ноги без каблуков и вовсе коротенькие) и пошагала по асфальтированной тропинке в сторону дороги.

— И сигарет же возьми, не забудь, — крикнул ей вдогонку Сява.

Повернулся к Мудрицкому:

— Пошли?