На берегу жаркого ленивого ставка, однако в тени под деревьями на полянке, за большим длинным столом сидят несколько человек. Все в военной полевой форме, кое-кто с трезубчатыми и прочими цветастыми шевронами на рукавах или груди, но большинство без всяких знаков отличия, как это принято сегодня в современных воюющих армиях.

Все в возрасте, коротко стрижены.

С торца этого большого неструганного деревянного стола, вкопанного в землю, сидит в качестве председателя и тамады самый старший из них, в десантной тельняшке под камуфляжной курткой — Душман, Владимир Шилов.

Его тут все знают.

Поэтому он и во главе.

Сидят они за деревянным столом, который когда-то давным-давно был сколочен из не сильно качественно обработанных досок, явственно видны узоры потрескавшейся древесины и утопленные в нее шляпки гвоздей.

Не очень далеко видна гладь жаркого серо-зеленого неподвижного зеркала воды, лениво квакают лягушки и щебечут у людей над головами да в кустах какие-то пичуги-воробьи.

Сидят эти люди давно, потому что перед ними полунаполненные стаканы — у кого с водкой, у кого с пивом, у кого пустой. В середине стола три наполовину пустые (или до половины полные?) бутылки водки, на дальнем краю надорванная упаковка полуторалитровых пластиковых коричневых флакуш с пивом.

Кое-где высятся над столом уже початые.

Закуска простая — помидоры-огурцы, перья зеленого лука, несколько вскрытых жестянок с тушенкой, хлеб крупными, но ровными кусками. Тарелки пластиковые, но стаканы однозначно стеклянные гранёные.

И разговор уже сумбурный, каждый говорит о своём, и все друг друга слушают (или не слушают?), но однозначно слышат, понимают и обязательно поддакивают.

Нет, не пьяные, такие не пьянеют долго, чтобы свалить хотя бы одного такого, потребуется еще немало-немало спиртного.

​

— Нынешняя мобилизация? Да ну нафиг!

Тот, который самый старший, Шилов Душман, говорит это своему соседу слева, и сосед, таких же лет или чуть помоложе, и тоже десантник, судя по тельняшке, согласно кивает густым седым ёжиком.

А Шилов, чуть склонив большую лобастую голову к своему соседу и шевеля густыми греческими бровями, продолжает:

— Мобилизация. Во-первых, Вадим, если их берут как мясо, а их берут, я даже не извиняюсь и скажу, что надо реально подходить к этим вещам, их действительно берут как мясо. Ведь на подготовку бойца надо минимум два-три месяца, а лучше полгода, и наш фронт без этого не выдержит, просто не выдержит.

— Слава Украине, — доносится с той стороны стола, где громоздится надорванная упаковка пивных полуторалитровых флакуш.

— Героям слава! — относительно стройно отвечают остальные.

Кто-то поднимает стакан, кто-то только начинает себе наливать, выпивают, закусывают, гудение разговора над столом продолжается.

Все разговаривают со всеми и все друг друга слышат, всё норм!

 — Объясню почему, — без всякой паузы продолжает старший, — потому что сегодня воюют люди, которые воевать пришли только вчера, они морально не готовы. Это первая причина. Вторая, вообще-то, если так разобраться, если подходить к структуре, то в четырнадцатом-пятнадцатом году в основном были добровольцы, которые сами пошли воевать – повторяю, добровольно. Ты ведь помнишь, да? А в данный момент всех их используют как затычки в дырах. Да и кому это я говорю, тебе что ли?

Коротко стриженый седой неторопливо переворачивает себе в рот свои полстакана, согласно кивает и опускает опустевший стакан с легким стуком на серую столешницу.

— Ты абсолютно прав, Володя.

— А хочешь прикол? — спрашивает Шилов.

— Ну, — отвечает сосед, наколов на вилку кусочек чего-то съестного.

— Это ж я по-милицейскому подполковник, а в ВСУ я знаешь в каком звании?

— Ну, думаю, майор, в худшем случае капитан, такое сплошь и рядом, — отвечает сосед.

— Не угадал, рядовой я.

Сосед Шилова хмыкнул, но не сильно удивленно:

— Бывает.

— А еще меня ж ведь два раза списывали, — сказал Шилов. — Первый раз комиссовали в четырнадцатом после ранения в Донецке. Я лежал в траве, а пуля вошла под левую ключицу, прошила мне все кишки, и вынули ее чуть не из правой ягодицы.

— Да, я в курсе.

— Вадим! Я не дошел до своего дома несколько километров! Улица Бирюзовая, помнишь такую?

— Да, Володя, я помню, только не Бирюзовая, а улица Бирюзова, маршала Бирюзова.

— Та я знаю, что она Бирюзова, но кто помнит того маршала? А все в городе называют ее улица Бирюзовая. Словом, ты понял про какую я… и помнишь.

Седой кивнул.

— И я помню, — поддакивает и входит в разговор тот, кто сидит следующим после седого.

— Вот и Витя помнит! Это ж он как раз и тащил меня почти километр по траве, по кустам и огородам.

Человек, которого Шилов назвал Витей, кивнул головой; он был значительно моложе их обоих, худощавый и почти миниатюрный, с маленьким сосредоточенным лицом, также накоротко подстрижен, но без седины в черных густых волосах.

— А второй раз меня списали уже по возрасту. Говорят, мол, вали, старый, не мешай нам.

Шилов помолчал и, словно задумавшись, добавил:

— Ты представляешь, Вадим? Говорят, вали и не мешай нам воевать!

— Ну, Володя, — начинает седой и, помолчав секунду, продолжает, — ты ведь всегда был неудобным… как бы это сказать …неудобным подчиненным. Как командир ты, конечно, грамотный, думающий, эффективный. Тут и говорить нечего, а вот в подчиненных у себя мало кто хотел бы тебя видеть. Да ты и сам знаешь.

— Знаю.

​

— Манько? — послышалось громкое с дальнего конца стола. — Это какой такой Манько? Валентин Манько? Я за этого пидораса пить не стану.

— Та нее… это не тот Манько, другой, вот хлопцы знают, про кого я говорю, — чья-то круглая голова качнулась пару раз из стороны в сторону. — Нет, не Валентин, этот и правда пидор конченный. Это другой!

— Ну, если другой, тогда ладно.

— А я вот ещё за Межевикина подниму.

— Это за какого?

— Как это за какого, за Евгения!

— О да, — подали несколько голосов, — за Евгения можно!

— Да, за Женю не можно, а даже нужно! — добавляет Шилов.

— Слава Украине!

— Слава, — негромко поддержала пара голосов.

​

Перед Шиловым и его соседями появилась чья-то рука — наполнился один стакан, наполнился второй.

Оба — до половины.

Шилов накрыл широкой ладонью свой стакан, рука с бутылкой чуть-чуть приподнялась, что могло означать: «Ой, извините, забыл», и ему тут же подали бутылку минеральной.

Он налил себе полстакана, также как и у всех до половины, наклонил стакан чуть на бок, без газа:

— Да, Межевикин Евгений сейчас полковник, а тогда, в четырнадцатом, он был майором. Без всяких поправок и примечаний с большой буквы Народный Герой Украины. За него и можно и нужно!

На другом конце стола громко рассмеялись, послышался звонкий голос:

— Ей богу, не вру! Я это помню еще со срочной, я ведь начинал в учебке, в Остре.

— Да-да, я тоже там начинал, — послышался чей-то глухой сиплый голос, — кругом леса, песок сыпучий, попал служить в Остёр ебучий.

— Точно! Это была когда-то дикая дивизия маршала Гречко. Так она называлась, к приезду больших начальников мы траву зеленой краской красили, ей-богу.

— Верю, — сказал сипатый, — и листья осенью к деревьям пришивали. Чтоб покрасивше было.

— Потом я в Радомышле служил, тут недалеко, в саперном батальоне. А на первых учениях, как сейчас помню, на подъезде к Чернигову проезжали мы три села: Красное, Плодовое и Ягодное. Мы с пацанами в кузове «Урала» оборжались; прямо как из анекдота: тогда в магазинах дешёвое вино такое продавалось красное «Плодово-Ягодное». Бормотуха, вообще-то, а тут подряд три села: Красное, Плодовое и Ягодное.

— Они и сейчас там стоят, — добавил сипатый хриплый. — Только без Плодового, почти пропало село.

​

Шилов слушал, пока утихло на том конце стола, держал в руке стакан, но пить не торопился, продолжал говорить, а седой и его молодой сосед слушали.

— А в двадцать втором под Вышгородом я попал в подразделение, в роту, где, слушай внимательно: командиром роты был какой-то… имя вот забыл, авиатор какой-то. Командир первого взвода – авиационной техник из Борисполя; командир второго – морской офицер, командир третьего взвода – старший лейтенант, и тоже что-то — то ли из инженерных войск, то ли из химических. В роте, правда, были еще несколько офицеров, но на должностях рядовых. Как и я тоже.

Шилов вертел в руке стакан с минеральной водой и продолжал:

— Бухают командиры, и совещание за совещанием. Народ ходит, слушает, переглядывается, а основная тема разговоров и совещаний этих была, знаешь какая?

— Какая?

— О том, как и куда мы будем отступать.

Шилов опять повертел в руках свой стакан, поднял голову на ту сторону стола, где опять прозвучало «Слава Украине», и продолжал без паузы:

— Я на эти совещания походил, походил, потом взял мобильник да и позвонил… вот Витя знает, кому я тогда позвонил.

Витя кивнул своей небольшой круглой чернявой головой.

— Обрисовал ситуацию, и тогда Борисыч говорит: а ну-ка, говорит, отнеси свой телефон командиру роты. Я захожу, они в какой-то хате заседали, протягиваю телефон, он берет, слушает, потом встаёт, вытягивается и молча отдает мне мой телефон. И говорит своим комвзводам: панове офицеры, представляю вам нового командира роты… Как вас представить Владимир Иванович?

— Рядовой, говорю.

— …командира роты рядового Шилова.

— И знаешь, что я делаю первым делом?

Седой и чернявый, оба одновременно приподнимают головы.

— Я беру со стола начатую бутылку коньяка, дорогой, помнится, какой-то был, выливаю его на пол и говорю: «С этого момента в роте сухой закон. Услышу запах, пристрелю». Переглянулись, поднялись, заправились, застегнулись.

— Так и было, — сказал чернявый молодой, — так и было.

— А ты-то откуда знаешь? Тебя ж там не было.

— Знаю, — сказал чернявый.

Шилов снова повертел в руках свой наполовину наполненный стакан:

— Говорю командирам: а ну-ка, говорю, скажите мне, местные в ваших взводах есть? Да, говорят, конечно, и оказалось несколько человек — из Петровцов, еще откуда-то, уже не помню, и из Дымера. Собрали они мне их, вышел я на крыльцо и спрашиваю: «Телефоны земляков, какие-нибудь своих соседей, знаете?». Да, отвечают, конечно, знаем. Говорю: «Звоните». Набрали они, и который из Дымера дозвонился первым, протягивает мне трубку. Спрашиваю: «Скажите, уважаемый, а россияне там от вас сильно далеко?». Тот начинает отвечать, а я специально на громкую связь, и все слушают: «Да, говорит мужик на том конце провода, они как раз сейчас на выезде из Дымера в колонну выстраиваются». А где именно? — спрашиваю. Повторяет: «Прямо на выезде». Тогда я возвращаю человеку его мобильник, беру свой и отхожу в сторонку, звоню… вот Витя знает, кому я звоню.

Витя снова кивает своей стриженой черной головой.

— Стоим мы, несколько человек вокруг меня, минут десять стоим. Молчим. Стоим тридцать минут, не ропщут мои воины-вояки, мерзнут, но стоят молча. И тут над нашими головами восемь вертушек в полном боевом обвесе. Они даже рты пораскрывали. Еще через минут двадцать вертушки назад летят. Голые, пустые.

Снова подзываю к себе того, местного: «Набирай», и опять включаю громкую связь, и все слушают: «Разбежалась вся колонна по хатам и огородам. Никого нет на дороге».

— Так и было, — кивает молодой, — так и было.

— А потому что головой воевать нужно, головой, — Шилов делает пару мелких глотков воды из своего стакана и продолжает: — Вадим, а ты помнишь 413-ю высотку над Северодонецком?

— Помню, Володя. Конечно, помню.

Шилов несколько отклоняет свою большую голову от седого, обращаясь к молодому чернявому.

— Взяли мы ее меньше, чем за час, и всего два «трёхсотых», а? Вот это я считаю лучшим достижением, лучшим достижением для любого командира.

​

Слышится звон горлышек о края стаканов:

— Слава Украине, хлопцы! Героям слава! — и потом, после паузы, царапанье вилок по тарелкам.

Шилов продолжает крутить в руках свой стакан, уже почти пустой.

— Мои начальники не раз мне выговаривали: если ты положишь половину своих бойцов или даже их всех, но удержишь позицию, тебе ничего не скажут, а не удержал – вот ты уже и пенсионер.

— Это да, — кивает стриженый седой.

— Так я это и сам тоже понимаю, — продолжает Шилов. — Я не понимаю другого: когда вначале, причем в самую первую очередь, требуют отчетов и рапортов, а уж потом задают вопросы про сданные или удержанные позиции.

Стриженый снова грустно кивает.

— Героизм, Вадик, — словно продолжает Шилов какую-то свою мысль, — это всегда результат чьего-то долбоебизма и тупоголовости. Словом, непрофессионализма.

— Согласен, Володя, согласен, — кивает седой. — Тыловые, да и многие штабные с того же поля.

— А я вот сейчас тебе почитаю, — Шилов достает из нагрудного кармана мобильный телефон. — Я специально скачал и сохранил. Слушай. «На Украине видоизменилась коррупционная схема при поставках по заказам Минобороны, однако откаты и договоренности с компаниями продолжают существовать, сообщает «страна.ua» со ссылкой на руководителя одной из фирм поставщиков украинской армии. По словам источника, коррупция при закупках была с самого начала боевых действий. В первое время тендер почти нельзя было выиграть без согласования с офисом президента и без откатов. Внутренний аудит, проведенный министерством обороны Украины, выявил нарушений, совершенных сотрудниками ведомства, более чем на 10 миллиардов гривен, а это почти 300 миллионов долларов, сообщил глава Минобороны Рустем Умеров».

Шилов спрятал телефон и добавил:

 — Вадим! Ты ж нынче близок там к власть предержащим товарищам и господам, скажи мне, а после всего этого кого-нибудь посадили? Даже не так: хоть кого-то осудили? Или хотя бы привлекли?

Седой промолчал.

— Нет, с такими властями мы войну не выиграем, — вздохнул Шилов.

Седой сделал какое-то неопределенное движение головой, которое могло бы означать одновременно и согласие, и не совсем согласие.

— Володя, а ты думаешь, у русских не так же? Скольких Путин пересажал… Про наших мы знаем, потому что у нас демократия, и сразу все кричат, а у них цензура! И, тем не менее. Ты почитай интернет, почитай.

— Знаю, — Шилов потер пальцем свою лохматую бровь, — один народ, один менталитет: украсть – да, работать – нет.

— Вот-вот.

​

Шилов посмотрел на Витю, перевел взгляд на седого:

— Это всё я ещё понимаю, — сказал он, — но когда от тебя требуют в первую очередь отчёт, а уж потом удержание позиции, это ни в какие ворота.

Еще раз вздохнул и снова повторил:

— Нет, с такими властями мы их не победим.

На том конце стола снова негромкое:

— Слава Украине, хлопцы!

— Героям слава!

— Слава, — кивает Шилов. — Мертвым героям только одно и остается – слава.

Он повертел в руке свой почти пустой стакан, допил остатки воды и медленно поставил его — на серую деревянную столешницу с таким же негромким тихим стуком, как и его товарищ минуту назад.