Я на этого Георгия Павловича даже обиделся. Ему что, трудно было ответить на вопросы, из-за которых я ворочаюсь по ночам? Более того, он — пропал!

Но об этом позже, не сейчас, а пока я задумался вот о чем.

С одной стороны, да, Георгий Павлович прав: где, в каком ещё месте могут собираться люди, у которых я получил бы ответы? Правильно, где-нибудь в литературном кружке любителей фантастики и НЛО, в каких-то секциях по йоге, медитациям и тд. И такие кружки, помнится мне, собирались в различных Клубах строителей и всяческих там железнодорожников, в тех же, наконец, Дворцах пионеров и школьников.

О Дворце пионеров мне, как раз, и говорил Георгий Павлович.

Однако…

​

Однако с другой стороны, и КГБ-эшники как раз тут за ними, за такими клубами, и присматривают. А какие такие ещё НЛО? А какая там ещё йога или дзен-буддизм?

Поэтому там появиться, значит — что? Однозначно и снова себя засветить. Верно?

Верно…

​

Когда я на следующий день пришел к кино Шевченко, мне на входе другая тётенька-контролёр, невысокая щуплая молодящаяся старушка, сказала, что «никаких георгиев павловичей в этом кинотеатре нет, и вообще, молодой человек, пойдите и купите себе билет»…

​

А к кассам было не протолкнуться (да я и не собирался), сегодня тут было полно цыган. Их перед кинотеатром собралось, наверное, несколько таборов (или семейств, или поселков, или как у них там).

Ответ висел на одной из обновившихся афиш рядом с входом — показывали индийское кино. Причем, кино всех времен и всех индийских народов — «Зита и Гита». Как по мне, то эта слезливо-сопливая жеванина — ни о чем, но где-то я читал, что фильм этот оказался едва ли не самым кассовым то ли всего Болливуда, то ли вообще мирового проката.

Впрочем, нет, мирового проката — это вряд ли, но два факта налицо.

Первый факт: на некоторых сетевых телеканалах его крутят и до сих пор (ну, или будут крутить в моей прошлой [будущей] жизни — прямо натуральный бред); а второй факт — цыгане от этого «индийского кина» аж пищат! Во всяком случае — пищали во всем бывшем СССР. Кто-то мне рассказывал, что в Ташкенте тамошние цыганские узбеки (или, точнее сказать, узбекские цыгане?) однажды даже устроили перестрелку из револьверов с местными милиционерами. В советскую прессу это тогда, разумеется, не попало.

​

Да что они мне дались эти цыгане, — подумал я, — или цыганы (цыганям, цыганам, цыганей или цыган), как там правильно?

А чернобровое черноволосое море у кинотеатра буквально кишело и бурлило. Я всегда знал, что они — народ наглый и беспардонный. Но, как оказывается, они такие же и между собой. Лезут без очереди, толкаются, орут друг на друга, размахивают руками и отчаянно жестикулируют (специально оговариваюсь для редактора, что размахивать руками и жестикулировать — это не совсем одно и то же). Причем без разницы — и цыганские мужчины на цыганских женщин, и цыганские бабы на цыганских мужиков. Вот, пойди пойми, что за народ…

Чавэлы, одним словом.

​

Помню, тесть мне рассказывал…

…тесть?

Да, точно, был у меня тесть!

И вспомнился он мне сейчас без всяких вертолетов — Лукьянченко Иван Агеевич!

Точно!

Село Солдатское, Велико-Писаревский район, Сумская область. Ты погляди, какая избирательная память!

Я даже вспомнил железнодорожную станцию — Кириковка, — куда мы с моей молодой супругой (даже еще невестой) впервые приехали как-то летом; машины у меня тогда еще не было. Часов десять езды от Киева через Сумы до этой самой станции на поезде, а дальше — неимоверно и нещадно трясясь — еще девятнадцать километров до села на ПАЗике, убитом в хлам и забитом потными людьми. Алё, редактор, тут также править ничего не нужно, потому что автобус там ездил реально — и убитый и забитый, и, скорее всего, до сих пор там именно такой и ездит.

Вспомнилось мне всё это, повторяю, без всяких вертолетов.

Да, так о чем мне рассказывал Иван Агеевич?

 

Ага — о цыганах.

Бизнес у них в те годы был такой.

Первыми едут по сёлам так называемые закупщики и скупщики. Они буквально за копейки покупают и выменивают на подержанные шмотки у крестьян их товар: свиней, кур, яйца, а заодно и собирают информацию.

Да-да, именно так — собирают информацию, — кто, где и с кем живет, состав семьи, женат-холост, замужем-вдова, моменты биографии и прочие детали частной жизни соседей. И если предыдущее предложение в данном абзаце — это типичная казенщина и даже почти милицейский протокол, то на практике всё выглядело куда проще.

И… — куда изящнее.

​

Колхозника, а чаще — хозяйку-колхозницу (бабы ведь куда болтливее мужиков), нужно было суметь разговорить. Информация и собирается: помаленьку, потихоньку, буквально по крупицам.

Следом, недели через две-три, а то и через месяц-два, появляется в селе пара гадалок, которые идут по дворам и уже знают: у кого в этом селе не так давно муж помер (а зачастую еще и от чего помер-то), чья дочка-сын недавно в город уехали, куда поступили, как учатся, где работают и так далее.

А в селе — какое развлечение?

Сойдутся у калитки две-три соседки да как начнут друг дружке рассказывать-пересказывать… про ту самую старую (или про совсем молодую) цыганку, которая только глянет тебе в глаза и — всё знает! И про тебя, и про жизнь твою прошлую, и (разумеется) про жизнь твою будущую.

Молва людская, она, к слову, так и называется — сарафанная почта.

А чего рядовой колхознице-селянке нужно?

Правильно — внимание и участие; чтобы тебя выслушали, головой покивали и в ответ сказали добрые слова. За это и рубль-трояк-пятёрку отдать не жалко. И такая вот цыганка (гадалка, бизнесменка) за день прошерстит дворов с десяток, вот тебе и навар солидный. Кто в те годы мог полтинник за день срубить? Мало кто. Даже таксист в большом городе и тот максимум червонец-два себе мимо кассы собирал…

Так что с некоторых пор я с большим скепсисом участвую (участвовал) в разговорах о ясновидении, о чтении мыслей, о духовных психопрактиках и прочих «подобных подобностях».

 

Да, всё верно, — я не УЧАСТВОВАЛ, а теперь вот и сам попал в хрень, мне непонятную.

А может, я сплю или я в коме, и всё это мне снится? Или, как там правильно называется в современной фантастике: нахожусь я в некоей нейронной симуляции. Лежу на кушетке в гипнотическом сне, постукивает равномерно метроном. Кто-то щёлкнет пальцами, да и проснусь я у себя в постели или в кабинете на кушетке…

Только вот что-то уж слишком долго никто и не считает от пяти до одного, и не щёлкает пальцами…

 

Иван Агеевич был человек, как говорится, от сохи, но полон той самой житейской мудрости, которую иные собирают всю жизнь. Войну прошел пешком, сначала пятясь, от речки Ворсклицы до Дона, а потом в обратную сторону, штыком вперед — до Кенигсберга.

— И всего два ранения, хоть и пехотный колхозный крестьянин, — так он завершил когда-то мне свой рассказ о себе.

Невысокий щуплый, но неимоверно жилистый и крепкий мужичок.

 

х х х

 

Может в церковь сходить? Как там — помолиться, покаяться-исповедаться?

Возле кинотеатра я появился, понятно, не просто так. Не хочу сказать, что влюбился, но пришел я сюда на свидание. Вере захотелось, как она сказала, наконец-то, посмотреть «Доживем до понедельника», а то ей про этот фильм «так рассказывали, так рассказывали»…

Но, видать, чего-то она напутала: «Зиту и Гиту» — вижу, «Джентльменов удачи» — вижу, а «Доживём до понедельника» — не вижу.

И еще — много-много цыган перед входом, прямо настоящий табор.

​

— Я сразу тебя приметила.

Женский голос за спиной был мне незнаком, густой, низкий, с хрипотцой — почти мужской. И чего это они все заходят ко мне из-за спины?

​

Я не торопясь развернулся (ожидая увидеть взрослую женщину) и с таким приготовленным удивлением на лице, которое должно было сказать: мол, вы что-то от меня хотели? Но передо мной стояла та самая молоденькая цыганка, которую я видел возле мобильного цыганского «магазина», где так активно и так шумно продавались свистульки, шарики и прочие тряпочные и глиняные игрушки.

Несколько ниже меня ростом (ростом ниже Мишки Карася), довольно милое лицо, кожа нежная чистая, хоть и слегка темная, легкие черные усики, которые ее совсем не портили, а как раз придавали излишней пикантности. У нее было лицо того типа, которое симпатичнее смотрится без косметики — без теней, красок и румян; так называемая природная красота.

И, разумеется, — как же без этого — глубокие черные глаза и отчетливые черные брови. А вот голос действительно мог бы быть несколько помягче и нежнее, поскольку, при ближайшем и более внимательном рассмотрении, она оказалась почти девочкой.

​

Фигура? Какая там фигура у цыганки под тремя-четырьмя юбками (или сколько их там они обычно на себе носят), хотя талия, да — талия отчетливо видна.

Цветастая с широкими рукавами блузка, руки в кольцах и перстнях (много), серьги в ушах — вычурные ярко блестящие и низко свисающие — буквально текущие… словом, типичная цыганка, хоть и молодая.

​

— Ну что, сумел убежать?

Вопроса я не понял:

— Убежать? …я?…от кого?

​

Обычно цыганки обращаются к нам зачем?

Правильно: эй, красивый, давай погадаю! Мой жизненный опыт, например, указывает именно на это.

Помню, впервые в моей жизни цыганка подошла ко мне на автовокзале. Я куда-то ехал, и при себе была немалая сумма денег (как по тем временам) — аж десять с лишним рублей! Учился я тогда классе в пятом или шестом, и было мне лет двенадцать.

Подошла как раз с этим вопросом:

— Все расскажу: куда едешь, зачем едешь и как скоро вернешься домой.

И мне, пацану, действительно стало интересно.

— И куда же я еду?

— Все скажу, родной, не обману. А чтобы тебе всю правду рассказать, ты должен взять в кулак и крепко зажать одну бумажную денежку. Ведь у тебя же есть с собой?

Что-то мне подсказало, что говорить с цыганкой о деньгах не стоит.

— Нет, денег у меня нету, — отвечаю.

Подходит к ней другая цыганка, постарше (они ведь толпами ходят), и говорит ей негромко на ухо, но так, чтобы и я тоже услышал:

— Есть у него деньги, есть.

И отошла в сторону.

А меня словно кто-то за локоть дернул, поэтому я снова повторил:

— Нет у меня денег.

А та не унималась:

— Ты не понял, молодой и красивый! Ты не мне дай свой бумажный рубль, ты держи его в своей руке, ты в кулачке зажми, и тогда всю правду о себе услышишь.

Но в этот момент какой-то другой лукавый дернул меня сзади за рукав, и я все-таки полез в карман, нащупал какую-то монетку, кажется, это была самая большая в кармане — пятак, — зажал ее в кулаке и вынул.

Цыганка обняла мой кулачок своими обеими ладонями и заговорила:

— А едешь ты, мой красивый и молодой, по родительским делам, наказали тебе мамка с папкой одно поручение, но вернуться домой ты должен непременно сегодня.

И ведь правда, угадала!

Я должен был отвезти тёте Гале эти десять рублей, а на проезд мне мама дала на автобус только тридцать копеек — пятнадцать копеек туда, в Бровары, и пятнадцать копеек обратно.

Хотя, с другой стороны (и это я своим пацанским умишкой сумел понять), что «по родительским делам» и «вернуться домой сегодня же» — этот ее разговор «ни о чём». Оно ж естественно и понятно, что меня, мальчика, послали родители, и домой я обязательно должен вернуться.

— А куда именно я еду, вы не сказали, — ответил я ей.

— Сейчас всё скажу, сейчас всё увижу, — сказала она, склонилась над своими сложенными ладонями (с мои кулачком внутри), что-то зашептала негромко и непонятно по-цыгански, а потом несколько раз перевернула мою руку с пятаком то костяшками вниз, то костяшками вверх.

— Теперь ты разожмешь свои пальчики, и я все увижу.

Пацан я был пацан, а сообразил, что если я сейчас разожму кулак, то на обратный проезд мне денег уже не хватит.

— Так куда я еду?

— Разжимай пальчики, разжимай, — настаивала цыганка и «как-то особо внимательно» посмотрела мне прямо в глаза.

Мне даже смешно стало — чего это она меня, гипнотизирует, что ли?

— Не, — говорю я, вынимаю свою руку из ее ладоней (она и не сильно-то меня удерживала) и начинаю уходить.

И они обе мне в спину начинают что-то говорить, но я уже не слышу и не слушаю.

Потом еще было несколько случаев «эй, молодой красивый, подойди сюда», но я всегда вежливо отказывался.

 

— Ты что, погадать мне хочешь? — спрашиваю я свою юную цыганскую собеседницу, чернобровую и черноокую в кольцах и с «текучими» серьгами в ушах.

— А чего на тебя гадать-то? Ты и так весь как на ладошке, — ответила она, и я ещё раз отметил, что уж сильно не соответствует ее хрипловатый голос внешне привлекательному милому лицу.

И она продолжала:

— Тебя и так видно, словно прозрачного, я тебя среди других людей сразу приметила.

Ну, врать не буду, мне это польстило, Мишку Карася действительно издалека видать.

Я даже попытался флиртануть:

— И чем же я тебе так заприметился?

Она помолчала мгновение.

— Перепуганный ты был какой-то.

Я даже не сразу понял смысла ее слов.

— Перепуганный… я? …с чего ты взяла?

— Этого не знаю. Ты был словно загнанный зверек…

Она помолчала, глядя на меня внимательно своими черным глазами, и добавила:

— Даже не так, — она снова помолчала, будто пытаясь подобрать слова. — Ты был как тот молодой волчонок, которого охотники долго-долго гнали по степи. Они тебя ещё не догнали, но ты уже устал, идешь медленно, ноги подкашиваются, дышишь ты тяжело и только оглядываешься.

Я вспомнил зеркальные витрины магазинов и отражения в стеклах киосков:

— Не мог я оглядываться, не было этого.

— Ну, не знаю, может ты и не оглядывался, но точно ты был усталый, словно загнанная лошадь, с впалыми боками, и тяжело дышал.

— Тяжело дышал?

— Да, поэтому я тебя и заметила. Я сразу увидела и поняла: ты шел по улице, словно хотел от кого-то спрятаться.

— Ни от кого я не прятался.

— Ты и сейчас оглядываешься кругом себя.

— Я не оглядываюсь…. Ну, в смысле, у меня тут свидание, я свою девушку жду.

— Такими глазами девушку не ждут.

— Знаешь, — сказал я, — ты как учительница на уроке, которая…

— Я не училась в школе, — перебила она меня.

— Ты что, неграмотная?

— Почему, грамотная, я умею читать и писать, я знаю разные языки.

— Разные языки?

— Да, я родилась в Португалии, мы жили в Италии и Румынии, сейчас идем на Алтай, у нас там родственники.

​

Тут к нам подошел молодой парень, приблизительно ее ровесник, однако выглядел несколько моложе, лет четырнадцати. Такой же чернобровый, вихрастый и нерасчесанный, впрочем, как и вообще все патлатые цыгане.

Он что-то громко и повелительно сказал ей на цыганском, но та ему не ответила, а продолжала смотреть на меня.

Парень снова хотел что-то сказать, но она его перебила (не повернулась к нему и даже не повысила голос), а парень тут же осёкся и немедленно отошел.

— Младший брат?

— Кто?

— Ну, этот, — я кивнул.

— Он мне не брат, но родственник, да. И не младший, а даже старший.

— Сколько ж тебе лет?

— Наши девушки рано выходят замуж, в двенадцать, в тринадцать. У меня много братьев и сестер, но я их не всех знаю, потому что когда я родилась, бабушка Донка наказала маме отдать меня бабушке Зуле; бабушку Зулю ты вчера видел.

— Понятно.

— Когда я тебя увидела, то показала тебя бабушке, и она сразу сказала, что ты пришелец.

— Пришелец? — переспросил я. — Это как?

— Ну, пришлая душа, — так сказала бабушка Зуля.

— Что значит, пришлая душа?

— Ты пришел в этот мир, как бы это сказать по-русски, не совсем правильно.

​

И тут я реально напрягся, мои глаза мгновенно смониторили обстановку, но никаких бежевых Волг или стриженых мужских голов — одни цыгане. Вряд ли эта девушка, почти девочка, могла бы оказаться КГБ-эшницей…

А там хрен их знает, с них станется.

​

— Бабушка Донка, когда я ей про тебя рассказала, ответила так: пусть смирится.

— Пусть смирится? И всё?

— Да, всего два слова.

— Послушай, отведи меня к этой своей… бабе Донке, я с ней поговорить хочу.

— Не могу, она живет далеко, лечит людей.

— Ну и ничего, я запишусь… там… в очередь на прием… Или как это у вас делается?

— Не получится, к ней ходят из всей Бессарабии, из Таврии, даже с Кубани. А живет она в Болгарии.

— Стоп-стоп, — перебил я ее, — что-то тут не вяжется. Как ты могла с ней говорить, если видела меня только вчера, а живет она, ты говоришь, в Болгарии? Ты с ней обо мне по межгороду разговаривала?

— Нет, у нас своя, как это сказать по-русски… цыганская почта.

Ее косноязычие начинало слегка доставать.

— Ты что, не русская, что ли?

— Нет, я не русская. Я цыганка, ты что, не видишь?

— А, ну да, конечно…

— Бабушка Зуля говорит, что твоя теперешняя жизнь – это результат твоей, как бы сказать это понятно для тебя… результат твоей раньшей жизни.

Она так и сказала: «твоей раньшей жизни».

​

На секунду стало тихо, и где-то вдали трамвай на повороте своими железными колесами заскулил по рельсам. И я даже знаю где, я там вчера ходил — и это в квартале отсюда, на проспекте Гурова, там, где трамвай выворачивает на центральную площадь города — площадь Ленина.

— Бабушка Зуля говорит, что ты просто потерялся…

— Потерялся? Это как?

— Я не знаю. Это ты должен знать. Я тебе ничего не могу сказать, я не знаю и пока не умею. Да и ты не слушай меня. Ты не меня слушай, ты вообще никого не слушай, ты слушай только самого себя, слушай только своего бога, и он тебе всё скажет… Он у тебя тут.

Она положила мне на грудь свою теплую ладонь, и я почувствовал, насколько она теплая, даже через рубашку.