Вечером на мобильный позвонил Подскребаев:

— Завтра, четыре утра, в полной готовности.

Как обычно, без «привета» и «как дела», кратко и исключительно по существу.

Но вдруг спросил:

— Ты где живешь, кстати?

— В центре, на Маяковского, там, если знаешь, был когда-то кинотеатр Повторного фильма…

— Нет, не знаю, — перебил его внезапно Подскребаев, словно раздумал слушать, — четыре часа утра, здание старого аэропорта.

— Завтра, четыре часа утра, здание старого аэропорта, — дисциплинированно повторил Мудрицкий.

— Да, — был короткий ответ, и Подскребаев положил трубку.

​

Это было не совсем обычно.

Во-первых, сегодня пятница.

Если предстояла какая-то съемка, то Феликса заранее, даже иногда за несколько дней, предупреждали. Он хоть и знал наперед весь календарь гонок Николая Дмитриевича, но все равно получал звонок и инструкции: с какой камерой, где и когда быть.

Как правило, Подскребаев звонил во вторник или среду, а в четверг или пятницу Мудрицкий приезжал на бульвар Пушкина. Там у Николая Дмитриевича в Русско-Украинском Банке был офис и, как мог догадываться Мудрицкий (а он в чужие дела не лез и вопросов не задавал), этот банк собственно Николаю Дмитриевичу и принадлежал. Или, по крайней мере, Николай Дмитриевич занимал здесь весьма высокую руководящую должность. Во всяком случае, Феликс ни разу не видел, чтобы кто-то из персонала на равных говорил с Николаем Дмитриевичем, но то, как он сам раздавал команды и поручения, Мудрицкий видел не раз.

 

Во-вторых, почему это всегда были среда или четверг?

А потому, что всё зависело от того, где проводился очередной этап; ведь география гонок простиралась от Харьковской области до Крыма и Карпат. Мудрицкий приезжал к офису, где все и всё грузилось в тот самый Мерседес Спринтер с тонированными окнами, и — вперед!

А что, вполне приемлемо — везут на гонку, кормят, снимаешь, привозят назад домой. Еще и нехилый гонорар положен. Свой зелененький Ланос Феликс оставлял тут же на служебной парковке у банка.

А завтра — суббота!

У Мудрицкого не было особых планов на эти выходные, но всяческие заботы и хлопоты найдутся всегда…

— Значит, завтра на рынок мы не едем, — просто и буднично сказала Жанна.

 

И третье — почему аэропорт?

Сначала Мудрицкий даже несколько расстроился, поскольку сегодня уже было достаточно жарко, термометр показывал 23 градуса, а на завтра и вообще обещали плюс 25, поэтому и сообразил, что на базар было бы все-таки лучше. Ведь рынок — сутра, и к обеду — ты дома.

А теперь неизвестно: надолго ли, и далеко ли тебя увезут?

Пока — не ясно.

 

Старый аэропорт — это одноэтажное всеми забытое и заброшенное здание. Находилось — не доезжая до нынешнего, современного высоченного стеклянного куба, зато здесь можно спрятаться в тени деревьев, а в новом аэропорту к обеду будет сплошное пекло! Там машину в тенёк не поставишь.

Мудрицкий приехал, едва начало рассветать, повертел головой (никого), откинул спинку сидения, и глаза закрылись сами собой.

​

Подскребаев постучал в окно два часа спустя, около шести:

— Собирай свои «бебихи» и пошли.

Мудрицкий не разбирался в вертолетах (да и не летал он на них никогда), поэтому, когда увидел эту черную неуклюжую «букашку» вблизи, а не по телевизору, задумался. Нет-нет, высоты он не боялся, но хлипкость конструкции была очевидна.

Стеклянная (поликарбонатная, скорее всего) насквозь прозрачная кабина, а в остальной своей части — сине-черный головастик на «лыжах». Тонкий «хвост» и всего две, а не четыре понуро свисающие лопасти на несуразно высокой стойке.

Не нужно быть инженером, чтобы понимать, что чем короче плечо для передачи крутящего момента, тем надежнее, а тут верные полтора метра от двигателя до редуктора лопастей. То, что хвост слишком тоненький, бог с ним, там на конце и пропеллер маленький, а наверху — это ж ведь несущий винт. Так он, кажется, называется?

На «жопе» головастика Мудрицкий прочел мелкой латиницей R22, а на самом хвосте крупными цифрами многозначный номер с литерой «А» в конце.

​

Когда забрались внутрь, Феликс тут же про себя окрестил его — «аквариум с пропеллером» — обзорность просто шикарная и во всех направлениях!

Два кресла, между ними «кочерга» управления, а впереди внизу, почти у пола, — «лепесток» приборной панели.

Мудрицкий пристегнул ремни, надел шлем.

Подскребаев никак и ничем не помогал (шлем-то ведь к какому-то переговорному устройству подключить надо?), кивнул сопровождавшему их человеку в синей униформе, подождал, пока тот отошел, и запустил двигатель.

Взлетели.

И правда, никакого шока Мудрицкий не испытал, и было даже интересно: шершавый асфальт ушел вниз, накренилась серая шиферная крыша здания и плавно исчезла из поля зрения. Феликс хотел было посмотреть на свой Ланос, но кругом только кроны деревьев, которые, в свою очередь, — все ниже и мельче. И уже через секунды — словно кустарник.

 

Поначалу Феликс следил за «картой» города:

 

— вот Киевский проспект с троллейбусными проводами, по которому Феликс сюда приехал (впрочем, нет, кажется, это улица называется — Взлётная);

— вон вдалеке Путиловский мост с черными «макаронами» железнодорожных рельсов из-под него к вокзалу;

— Донецкий ЖД с целой упаковкой черных рельсов-«макарон»...

 

…а дальше пошел какой-то частный сектор, сплошь деревья, и тоже словно кустарник, и Феликс потерялся.

 

Хотя — нет!

Через минуту-две обозначилась станция Рутченково, еще через какое-то время — станция Мандрыкино с огромными смоляными черно-серыми крышами цехов ХБК — хлопчатобумажного комбината. А дальше — бескрайнее лоскутное одеяло квадратных колхозных полей и наделов с ниточками дорог, скоплениями деревьев и крышам домиков.

Много домов и много деревьев — это, наверное, Волноваха.

Или ещё Еленовка?

​

Летели вдоль автомобильной трассы Донецк – Мариуполь, ничего особо примечательного, но Феликс все равно с интересом прилип к окну.

Кабину трясло, даже сквозь шлем грохотал двигатель, а внизу медленно ползли по трассе большие букашки серых грузовых автомобилей и автобусов, а также букашки помельче, порезвее и «поразноцветнее» — легковые.

Поразноцветнее — это надо записать!

​

А, кстати, вот и Волноваха. Точнее — так называемая Криница, некое «утолщение» на трассе. Те, которые едут из Донецка в Мариуполь (Жданов по-старому, и Мудрицкому это название нравилось больше), съезжали вправо на большую площадку отдыха, где теперь сам собой развернулся довольно большой базар, и где всегда можно было купить чего-нибудь сельского натурального.

Левое «утолщение» предназначалось тем путешественникам, которые ехали из Мариуполя в Донецк. Тут также крестьяне-торговцы, но еще и ряд кафе, шашлычных и всевозможных пирожковых, а главное — та самая криница или по-другому — ключ, переходивший в оживленный прозрачный ручеек. Тут проезжающие набирали себе родниковой воды, пили ее здесь же с удовольствием, а также непременно набирали во всевозможные фляги, бутылки и пластиковые флакуши; и везли домой.

​

Сам город Волноваха остался где-то справа и под днищем вертолетной кабины, а по курсу — Волновахский пост ГАИ, также довольно примечательное место. По пятницам и субботам гаишники кормились от тех, кто ехал к морю, а по воскресеньям, особенно к вечеру, от тех, кто с моря возвращался. От перегара-то никуда не денешься!

Дальше некоторое время тянулась широкая автомобильная двухполоска.

В какой-то момент вертолет сделал правый крен, и Мудрицкий ухватился было за поручень для равновесия, но — ничего страшного не произошло, тут же выровнялись. Феликс увидел внизу слева мост и дорожную развязку, это вертолет ушел в сторону от Мариуполя к Ждановской Ялте и Урзуфу, понял он.

И эту дорогу он также хорошо знал…

​

Не в пример двухполосной и двухсторонней Мариупольской трассе с широким газоном между полосами — дорога на Ялту смотрелась тоненькой ниточкой с белой разделительной линией посередине, да и линия вскоре исчезла с проезжей части, просто дорога, однако и машин тут было — почти не было.

«Машин было – почти не было», — надо записать, подумал Мудрицкий, но блокнотик свой доставать не стал, потом!

Летели вдоль этой ниточки, и Мудрицкий гадал — куда и, главное, почему не на микроавтобусе? Впереди должно было вскоре появиться Першотравневое (именно так, на украинско-руссский манер — Першотравневое), теперь переименованное по-новому, а точнее по исконно старому, на греческий манер — Мангуш.

Куда летим — в Ялту, Мелекино, Юрьевку?

Нет, не должны, поскольку там всё море «в муляке». Не песок, а ил в воде под ногами, хотя сами пляжи красивые бело-желтые песчаные.

Вспомнилось также, что недоброжелатели Азовского моря и почитатели Крыма и Черного моря говорили с кривой улыбкой — не Мелекино, а Мулякино!

Может на Белосарайскую косу? Там и море значительно чище, и дно песчаное, однако для «отдыхающих масс» проезд на косу закрыт; только по специальным пропускам. У Николая Дмитриевича (и, конечно же, у Подскребаева) такой наверняка имеется.

А вот с какой стати такая честь Мудрицкому?

Да еще с камерами.

Да еще и на вертолете.

И только после того, как Феликс узнал перекресток с постом ГАИ за Мангушем, и вертолет снова сделал правый крен (но теперь Феликс не «распростягивал» свои руки в стороны, нужно записать это новое словосочетание «распростягивал в стороны свои руки»), Мудрицкий вдруг подумал — может, Бердянск?

​

Да, похоже, что идем на тот самый Бердянск, но зачем такой округлый маршрут? По дорогам до Бердянска порядка 220-230 километров, Феликс ездил не один раз и знает, а по прямой — на целую треть короче.

Или Подскребаев специально — чтобы не заблудиться?

Но ведь у него должны быть что-то типа GPS или карт? А еще Мудрицкий где-то читал, что для пилотов устанавливают на земле специальные авиационные «дорожные» знаки. Он начал искать глазами прибор на панели, не нашел, опустил глаза вниз на дорогу, и вдруг увидел колонну разноцветных машин. Именно колонну, поскольку шли они довольно плотной группой.

​

И Феликс узнал!

​

Первая машина в колонне — был желтый Эволюшн Николая Дмитриевича.

За ним черный Форд Фокус Сашка-Александра с двумя продольными параллельными белыми полосами через весь кузов, его Феликс также узнал с полувзгляда.

За Фокусом — даже сверху ощущается — «очень обтекаемая» синяя Субару Импреза Михаила Ивановича.

И, наконец, значительно отстав, — голубой Форд фургон-универсал Брусилова-Буйновского.

​

Мудрицкий увидел призывный жест Подскребаева, тот показал — большим пальцем себе в глаз, а мизинец вытянул вперёд, — мол, доставай камеру.

Мудрицкий понял, достал, включил, но обвивать ремень камеры вокруг предплечья не стал, поскольку почти не трясло, а просто перекинул его на шею, и посмотрел вопросительно на Подскребаева.

Тот показал вниз.

— Что снимать? — прокричал Феликс.

— Всё! — скорее догадался по губам, чем услышал Феликс.

​

Мудрицкий снял очки, положил в нагрудный карман рубашки и долгим общим планом снял «издали» всю колонну. После этого, то приближая, то снова удаляя трансфокатором в объективе, — каждую из машин. Потом «обвел взглядом» горизонт, перевел объектив на «лепесток» приборной доски и по нескольку секунд задержался на каждом в отдельности приборе — общим числом семь штук, Феликс пересчитал.

Повернул было камеру на Подскребаева, но тот скорчил гримасу:

— Меня не снимать! — проорал он, и Мудрицкий снова понял это по артикуляции.

И опять общий план на колонну «наших» машин, ее он «держал» долгие несколько минут, потом камеру выключил.

 

А потому что ничего не происходило.

Колонна ехала быстро, это было видно даже с высоты. Змейка из четырех машин, словно бусинки на ниточке. Она то несколько растягивалась, то снова собиралась поплотнее, периодически обходя попутные медленные машины и снова возвращаясь в свой ряд.

Феликс заметил, что Сашок на Фокусе почти «прилип» к заднему бамперу Эволюшена Николая Дмитриевича, а синяя Импреза как раз наоборот, не так «плотно», несколько поодаль, но также не сильно отставала от черного Форда. И только синий универсал Брусилова-Буйновского был значительно дальше от основной группы.

И сильно груженый, — понял Мудрицкий по тому, как вальяжно и перевалисто отрабатывал васильковый Мондео неровности дорожного полотна.

Мудрицкий увидел, что Подскребаев что-то говорит (но не Мудрицкому), и понял, что у того есть «связь с землёй».

Некоторое время ничего в картинке под ними не менялось: вертолет летел чуть позади колонны, колонна «спокойно себе неслась» по дороге.

​

Феликс увидел внизу село Червоне поле, он его тоже узнал, поскольку тут был сельский магазин и небольшое простенькое кафе, рядом с которыми всегда образовывался небольшой базарчик для проезжающих.

Колонна даже ни на один километр в час не замедлила своего хода, — а это ж ведь населенный пункт, — подумал про себя Мудрицкий, — и у них на спидометрах где-то под «140».

Дальше по дороге, дай бог памяти, кажется, должно быть село Осипенко, и с такой скоростью мы там будем минут через пятнадцать, а там и до Бердянска — рукой достать.

Мудрицкий посмотрел на Подскребаева, тот снова что-то говорил в невидимый Феликсу микрофон, а за окном вертолета, далеко-далеко-далеко в дали — темная «территория земли» переходила в еще более темную тонкую нитку, которая почти сливалась с более светлым тоном.

​

Море?

Море!

Моречко!

Они с Жанной его очень любили.

А кто не любит море?

​

«Далеко в дали» и «территория земли» — это также нужно записать, подумал Мудрицкий.

Он поднял камеру, но показал Федору, что собирается снимать не его, а горизонт. Однако максимально приближенная картинка была нечёткой, размытой, поскольку автофокусу не на чем было сфокусироваться — мыло!

«Автофокус не сфокусировался», — снова пометил про себя Феликс.

И тут вертолет вдруг резко набрал скорость и быстро пошел вперед в обгон колонны.