Мы любим говорить, мол, экология, экология…

А между тем грязные немытые цыгане, по которым муравьи и тараканы ползают, они-то как раз и живут ближе всех к Земле, к природе…

Нет, это был не «вертолёт», а именно сон.

​

Мы сидим втроем где-то на берегу сельского сонного пруда, на лесной полянке, за грубо сколоченным деревянным столом. Я вижу потрескавшиеся от солнца и времени доски, а также различаю поржавевшие шляпки гвоздей, утопленные в серую древесину.

Не очень далеко слева вижу водную гладь неподвижного жаркого на солнце зеркала, и вода имеет цвет рыбьей чешуи. Квакают лягушки да щебечут какие-то пичуги у нас над головами.

Я сижу на лавочке с одной стороны, а напротив меня — двое, справа молодая цыганка (блин, даже имени не спросил), а слева… Миха Лось.

Впрочем, всё нормально — сон ведь.

​

— Это несправедливо, — обиженно говорит Лось цыганке, растирая ладонью свою белую впалую грудь под распахнутой рубашкой. — Ведь это неправильно, когда везёт более сильному, и небеса помогают двужильным.

— Ну, с одной стороны, ты прав, — отвечает цыганка. — Мы сами часто поддерживаем в людях эту мысль, что, мол, удача благоволит храбрым, неудачи закаляют сильных, что чаще «везёт тому, кто везёт», что бог помогает тем, кто помогает себе сам. Но ведь подумай, Миха, и ты это знаешь не хуже меня, что везет НЕ сильнейшему, небеса помогают НЕ двужильным, а ВСЕМ желающим. Надо только попросить.

— Да, — вдруг соглашается Лось, — ты снова права. А ты ведь совершенно права: нужно только попросить!

Лось задумчиво продолжает растирать свою грудь, потом снова спрашивает:

— Известная легенда гласит: хищник бежит за едой, а жертва бежит от смерти. Вывод напрашивается сам собой — добыча должна эффективнее ускользать от хищника за счет лучшей мотивации.

Сначала я несколько удивляюсь: откуда этот малолетний бандит в затасканном пиджаке поверх распахнутой грязно-серой рубахи, завязанной узлом на животе (узла я не вижу, он под столешницей, но я точно знаю, что его рубаха именно узлом на пузе и завязана), откуда этот немытый и неграмотный Миха Лось знает такие слова, как мотивация и эффективность.

​

Впрочем, да, это ведь сон.

​

— Не хищник, и не жертва определяют свою судьбу, — отвечает девушка Лосю, — решает Космос, Вселенная. А богов… и Аллаха с Христом, и Магомета, и вообще все известные религии придумал человек для того, чтобы подчинять себе других людей, а потом и управлять своими верующими собратьями. А христианство, например, — это и вообще победа римлян над Израилем, только вывернутая евреями наизнанку.

— Как ты сказала, вывернутая евреями наизнанку? Я запомню.

— А Будда? Что ты скажешь про Будду? — пытаюсь я вклиниться в их разговор.

Цыганка поворачивается ко мне:

— Ну, этот был выдуман людьми в первую очередь, — отвечает она. — В том смысле, что не самым первым, но одним из первых, — и цыганка снова повернулась к Лосю, продолжая общаться и со мной тоже. — Однако нужно признать, что боги были не придуманы, а, как бы это правильно сказать по-русски, срисованы или списаны с живых людей из других, более продвинутых и ранних цивилизаций, с пришельцев из других, из внешних миров. А сейчас и боги, и херувимы, и архангелы хоть и существуют пусть даже всего лишь в нашем воображении, но являются посредниками между сознательным и бессознательным, подсознательным и надсознательным, между богом (космосом) и человеком. А аберрация, точнее аберратор, как ты его называешь, — она повернулась к Лосю, — аберратор – это «изменитель», удлинитель и трансформатор времени. И памяти. Он же и вершитель наших судеб. Он же управляет и перемещениями души.

— Да, наверное, ты и тут права, — снова соглашается Миха Лось с девушкой, — и я сейчас очень кстати кое-что вспомнил.

Лось прекратил растирать свою грудь, поднял кверху глаза, словно вспоминая, и процитировал торжественным речитативом:

— «Я умер камнем и стал растением, умер растением и стал животным, а теперь стал человеком. Зачем же бояться смерти? Разве стал я ничтожнее или меньше оттого, что умер? Однажды я умру человеком и стану существом Света, Ангелом из снов. Но Путь поведет меня дальше. Все исчезнет, кроме Бога. Я стану чем-то невиданным и неслыханным — стану звездою звезд, вечно сияющей над рождением и смертью».

Лось победоносно посмотрел на девушку:

— Суфийский мастер мистицизма XIII века Джалаль ад-Дин Руми выразил эту мысль со свойственной народам Востока поэтической метафоричностью. Видишь, я запомнил. А ведь это — почти Блаватская, это почти Тайная доктрина.

​

Девушка кивнула согласно, и они оба повернулись ко мне.

​

Первой начала цыганка:

— Мы смотрим друг другу в глаза не из праздного любопытства, — она глянула на Лося, словно ища поддержки, и снова повернулась ко мне. — Из глаз собеседника мы получаем информацию о его чувствах, которые отражаются в этой области лица в виде работы сложной конфигурации лицевых мышц…

Во как загнула, — подумал я, — какие слова подбирает, как ясно выражается, и куда девалось вчерашнее косноязычие: «…в виде работы сложной конфигурации лицевых мышц».

​

А цыганка между тем продолжала:

— Мы способны подсознательно и бессознательно анализировать не только движения и выражение глаз, но и много других параметров — жесты, движения других частей тела. Мы формируем свое впечатление о мыслях и чувствах человека, независимо от его слов, вне зависимости от того, что он сейчас говорит — правду или ложь. Поэтому, если ты, например, хочешь быть открытым человеком без потайных мыслей, то всегда смотри своему собеседнику прямо в глаза и не носи черных очков. Тогда ты произведешь впечатление открытого, сильного и честного человека.

— А как же рай, чистилище и всё прочее подобное? — спрашиваю я.

— Ага, — кивнула цыганка и ответила: — Повторяю: все известные тебе религии придумали сами люди. Но ты смотри в себя глубже, еще глубже. Воображение и разные твои способности сегодня – это отражение твоих прежних жизненных опытов. А свои наблюдения за многие жизни, сложенные в глубине твоего сознания, бабушка Донка, например, называет мудростью. У кого-то мудрость имеется уже с раннего детства, а у кого-то ее мало или совсем не бывает даже к старости. Сколько мы видим вокруг себя наивных, глупых, а иногда даже и совсем тупых старых дураков.

— Страдающий и наслаждающийся одинаково пожинают плоды того, что они когда-то посеяли, — добавляет Миха Лось.

— Если ты сейчас живешь счастливой жизнью, — кивнула цыганка, и ее серьги качнулись вместе с головой, — то ты заслужил ее своей хорошей прежней жизнью. А если ты будешь вести жизнь недостойную, то это говорит о том, что и раньше ты был плохой человек, и сейчас готовишь себе будущие страдания.

Она помолчала, ожидая моей реакции.

Потом, не дождавшись ответа, спросила:

— Ты какие-нибудь свои грехи или грязные поступки помнишь?

— Да мало ли чего, — я задумался. — Ну, в смысле, не мало, а много чего, конечно, было. И воровал, в смысле, подворовывал. И возжелал, и не только в мыслях. По-моему, любой мужик, мысленно, во всяком случае, — еще ни одной женщины мимо себя не пропустил.

​

Но в действительности думал я недолго, потому что… потому что, по какой-то причине, я отчетливо помню и частенько вспоминаю именно этот случай.

 

Однажды (мы работали на стройке, я был тогда еще молоденьким шофёром на самосвале) я увидел, как шевельнулся автокран. Это был старый тяжелый МАЗ-200, как сейчас помню — не зеленого военного цвета, так в те времена были все грузовики в СССР, а черного. Он безучастно и печально склонил свою кривую стрелу вниз по склону котлована и, похоже, стоял только на ручнике.

А ручной тормоз едва-едва держал.

Внизу в котловане бригада рабочих чего-то там перетаскивала, перекладывала, словом, делала какую-то там свою строительную работу. А водитель автокрана куда-то отлучился.

Сначала я подумал, что мне показалось, но — нет!

Автокран снова шевельнулся в сторону уклона, и я понял, что он вот-вот покатится вниз.

Я еще раз огляделся, водителя нигде не видно.

 

…И я не пошел к машине, чтобы потуже затянуть ручной тормоз или поставить на передачу, а подождал, пока кран медленно и реально начал сползать по песку вниз. Больше того, я выждал ещё долгие полсекунды, пока тот фактически покатился, и уже после этого побежал к кабине. Я рванул на себя водительскую дверь ровно в тот момент, когда всё это увидели и другие. А еще мгновение спустя, едва ли не одновременно со мной, со стороны пассажирской двери, ворвался внутрь и крановщик.

Но было уже поздно, я и машину остановил, и ручник натянул, и передачу воткнул.

Потом я «скромно ходил в героях» и слегка пожимал плечом на похлопывания по спине, мол, да ладно, чего уж там…

 

Цыганка подумала секунду и ответила так:

— Да, на первый взгляд, казалось бы, не самый яркий и показательный пример, но это только на первый взгляд. Однако сам факт того, что ты задумываешься над своим этим поступком, уже говорит о многом. Ну да ладно, божественная космическая справедливость воздает каждому по делам его, это и есть обратный удар: за добро добром, и за зло злом.

— Да, это мне знакомо, это я знаю по автомобилям — как ты к машине, так и машина к тебе, так говорят старые водители.

Цыганская девушка со мной соглашается:

— Всё верно. Именно поэтому во многих религиях есть такие заповеди, как не обмани, не завидуй, не возжелай и другие.

— Ты забыла про «не убий», — ответил я.

— Не критично, как ты сам выражаешься, — ответила цыганка. — Убить или не убить — это вопрос еды, если только ты не убиваешь себе подобного или ради развлечения. А уж если из-за корысти, тогда это тем более грех. У кого хочешь спроси, — и она провела рукой от себя в сторону, словно приглашая в свидетели окружающих (которых и в помине не было ни на поляне, ни на берегу ставка).

— Значит, война — это все-таки грех? — спрашиваю я.

— Конечно, — отвечает цыганка. — Ведь ты убиваешь себе подобного.

— Ну… — отвечаю я, — такая каста людей, как охотники и воители, с тобой вряд ли согласятся. Возьми, например, викингов и германцев с их Вальхаллой, раем для погибших храбрых воинов…

— Я знаю про Вальхаллу, но это не рай, на самом деле все убийцы попадают в ад. Даже не так, там не ад, его также люди придумали, там другое. Я не могу объяснить, у меня не хватит нужных слов, а у тебя не хватит знаний, чтобы меня понять.

— Ладно, — пожимаю я плечом.

​

Какое-то время мы все втроем молчим.

 — Но только не говори мне, что ты умеешь разговаривать с деревьями, животными, облаками? — спрашиваю я.

— Я нет, я не умею, у меня другое… цель? судьба? ....нет, не так, как это по-русски: моя миссия, моё предназначение, моё предначертание в другом. Именно поэтому мы и идем с Михой на Алтай и в Индию. А вот бабушка Донка, она с миром умеет разговаривать, она лечит…

— Да-да, это я помню, ты говорила, она лечит людей, и к ней ходят из всей Бессарабии, из Таврии, даже с Кубани, хотя живет она в Болгарии, ты мне это уже говорила.

— А чего здесь такого удивительного, говорить с облаками? — вставляет Лось, — и я всё это умею, и другие умеют. Я, например, куб Неккера вижу одновременно в обоих измерениях.

— Куб Неккера, это еще что такое? — спрашиваю я.

— Да так, ничего особенного, — отвечает Лось. — Это рисунок на листе бумаги, оптическая иллюзия. Человеческому мозгу нужно напрячься и подстроиться, чтобы разглядеть и понять, какой гранью этот куб на тебя смотрит, прозрачен ли он, и какая из граней затемнена. Поначалу кажется, что ближняя к тебе, а потом, вроде как – дальняя. А я не подстраиваюсь, я этот куб вижу одновременно с обеих сторон. И с деревьями разговариваю. Не веришь?

— Ну почему же, верю, — отвечаю, — в детстве я и сам когда-то со своими игрушками разговаривал, там, с солдатиками, с машинками. Как и вы со своими куклами, — повернулся я к девушке.

— Нет-нет, — отрицательно машет головой цыганка, и ее «текучие» серьги качаются в такт. — Ты не путай разговор с игрушками, который происходит в твоей голове и только в твоём воображении, и разговор с природой, который происходит не в воображении бабушки Донки или в голове у твоего друга, — и девушка поворачивает свою руку ладонью кверху в сторону Михи Лося (даже как-то театрально получилось, «по-индийски»). — Мы говорим о разговоре, который слышит природа, слышит космос. Это, как говорят в одном вашем южном городе, две большие разницы.

— Да, в рай хотят все, а умирать не хочет никто, — добавляет Миха Лось и тут же добавляет: — Или по другому: умирать не хочет никто, но в рай хотят попасть все.

Цыганка снова кивает головой (и своими серьгами):

— Вплотную к горизонту можно подобраться с таким же успехом, с каким поцеловать свое отражение в зеркале в лоб. И капюшон под водой не защищает, а играющий с огнём когда-то обязательно порежет себе палец.

Лось добавляет:

— Люди искренне надеются и даже верят, что у них есть время. Так сказал Будда. Но как раз тут людям и — гаплык. Теперь хоть прыгайте, хоть скакайте…

— Ага! — я вдруг неожиданно нашел контраргумент.

Они оба повернулись ко мне, и я продолжал:

 — Ортодоксальные евреи утверждают: «Чего нет в Торе, того нет в природе», — и, в частности, указывают на то, что в Торе, например, ничего не сказано о совести. Значит, и в природе ее нет?

Девушка молчала, Лось тоже, а я продолжал:

— Кстати, и у цыган также отсутствует понятие совести. Существует даже свод законов, я читал, по которому, например, можно (и даже нужно, это прямо геройство и доблесть) — обмануть любого НЕ цыгана. Отсюда среди вас и конокрады, и гадалки, и прочие шулеры. Относится ли это к тебе?

Цыганка внимательно на меня смотрела и по-прежнему молчала, поэтому я снова продолжил:

— А еще в природе нет жалости, нет сострадания, нет альтруизма и героизма, — сказал я. — Ни одна пчела не станет жертвовать собой ради семьи, ни одна обезьяна или птица – не станет погибать ради своей стаи. Исключение составляют разве что муравьи-солдаты, но программа защищать гнездо у них прописана биологически, и это чуть ли не единственный случай в природе. Отбить сородича или детёныша от хищника — да, этим занимаются многие звери, но жертвовать собой?

​

На этот раз цыганка ответила:

— Когда-то одна русская женщина Анна Ступакова сказала мне: «Я верю во всё, что не обязательно можно потрогать руками, но можно почувствовать».

— Ты хочешь сказать, что человек – это нечто иное, отличное от всей остальной природы? — спросил я.

— Если я скажу «да», то это будет не совсем правда, потому что, я сама не знаю. — и через короткую паузу продолжила: — пока не знаю, я ведь еще только учусь.

— Ладно, еще один момент, — задаю я очередной вопрос, — реинкарнация, переселение души, предполагает поступательное движение вперед по хронологии. Я сам когда-то где-то читал, как человек, в которого ударила молния, вдруг начал говорить на испанском и рассказывал, что был вассалом у какого-то там сюзерена, землевладельца в средневековой Европе. А я, получается, отправлен в обратную сторону, чуть ли не в свое собственное прошлое. Нет логики.

— Тут нигде нет логики, — отвечает цыганка, — это, во-первых. Да, к тому же, и саму собственно логику – тоже придумали люди. как ту же риторику, софистику, схоластику и прочие подобные науки. Это – во-вторых.

— На фиг она надо тебе, та логика? — влезает в разговор Лось.

И, причем, эта его фраза прозвучала как-то особенно зло и агрессивно, приблизительно так:

«…и НА ФИГ КАНОНАДА тебе, та логика»!

Я даже разглядел, как у него в левом верхнем углу рта презрительно блеснула железная фикса, раньше ее, кажется, не было.

​

— И, в-третьих, — продолжала цыганка, оставив реплику Лося без внимания, — в том, в другом мире, который вы говорите «на том свете», «в мире духов», «в других мирах», там нет времени.

— Что значит нет времени? — возражаю я. — Это так же нелепо, как сравнивать, скажем, жёлтое и солёное… или сказать, там, например, квадратный диск или круглый треугольник, сильно съедобная кассета VHS…

Она задумалась, словно пытаясь подобрать или вспомнить нужные слова:

— Даже не так… оно там другое. Время там не такое, как тут.

— Тут где? У нас? — переспросил я.

Они посмотрели друг на друга и одновременно рассмеялись.

— Ты знаешь, меня иногда называют индопланетянкой, — сказала девушка.

Лось повернулся ко мне и пояснил:

— Индопланетяне – это инопланетяне из Индии, как тебе, а?

Девушка благодарно коснулась кончиками пальцев плеча Лося и снова обратилась ко мне:

— Там всё другое. Там вообще нет ничего такого, похожего на то, что тебе знакомо. Там всё иначе. Я и правда не знаю, что про тебя думает моя бабушка Донка, но она просила передать тебе только эти два слова.

— Пусть смирится?

— Да, пусть смирится.

— Месть вечности за нечестивую душу всегда одинакова, — добавляет Лось. — И запомни…

Он ложится локтями на стол (и слегка придвинулся ко мне), смотрит в упор, и в этот момент (я это вижу, потому что специально присмотрелся), его глаза совсем не косят: приличные такие, внимательные глаза с белёсыми ресницами.

— И запомни, — повторяет он, — если ты будешь вести неправедную и неправильную жизнь, то в следующей жизни ты переродишься или в червяка, которого насадят жопой на рыболовный крючок, или, что еще хуже, превратишься в какую-нибудь речную рыбёху (он так и сказал, в рыбёху). Всю свою жизнь будешь со дна муляку жрать, а в конце концов рыболовным крючком тебя за верхнюю губу кто-нибудь и выдернет из воды. На воздух. А оттель — аккурат на сковородку.

​

— Нет-нет-нет, — добавляет девушка и ее серьги снова качаются, — будет гораздо хуже, — она мило мне улыбается, — сковородка не самое страшное. Ведь перед этим тебе, ещё живому, на разделочной доске вспорют брюхо и предпоследнее, что ты увидишь, будут твои собственные кишки. А вот последнее, что тебе запомнится из этой твоей жизни, как раз шипящее раскаленное масло на сковородке.

И еще раз мило улыбнулась.

Я проснулся.