Странно, сколько я живу на этом свете, пятьдесят с лишним лет, мне всегда нравились такие, как Таня Манерова или (хрен с ней) Лидочка Малахова: изящные и миниатюрные, и никогда не нравились «тётки в теле».

А тут смотрю на Веру и — хочется.

Как в том анекдоте — неужели это всё моё? Хочется широко обнять обеими (своими такими длинными) руками, прижаться к теплому и мягкому, погладить по жестким, словно проволока, непослушным рыжим волосам, сказать несколько ласковых слов. А она как раз и толкает в бок, мол, не останавливайся, говори.

Вот я ей и рассказываю.

А она всё спрашивает:

— А война с Америкой будет?

— А с китайцами?

— А летающие тарелки существуют?

— А жизнь на Марсе есть?

— И это не марсиане, нет?

— Жалко...

На скрипучей казенной кровати медицинского общежития мы лежим неподвижно, но панцирная сетка все равно живет своей собственной жизнью и постоянно издает какие-то звуки, щечки и скрипы.

— А меня эти самые марсиане однажды чуть не похитили, не веришь?

В другой момент я бы насторожился, но сейчас мне было так хорошо и спокойно, что я ответил вполне ровно и даже с иронией:

— Иди ты!

— Правда-правда.

И она начала рассказывать.

— Нас в медучилище однажды на картошку посылали, и мы с подружкой после танцев из клуба — заблудились. Ну, не то чтобы заблудились, а пошли напрямки. Попали в какой-то сад или парк. Словом, деревья, кусты, темень… И тишина, как это бывает в деревне. Я-то сама деревенская, из-под Запорожья, с Гуляй поля. Слыхал, наверное? У нас еще батько Махно гулял, ты должен знать.

Я кивнул в темноте, и в подтверждение негромким щелчком отозвалась под нами панцирная сетка.

— Так вот. Идем мы с Тоней, моей подружкой, и видим – светится в темноте что-то. Подходим, а там такое золотистое, на огромный стог сена похожее, и светят не прожекторы или лампочки какие, а сам весь этот шар желтым переливается. Выходят двое марсиан и говорят: не хотите с нами на Марс улететь?

— Так и сказали, на Марс улететь?

— Да, именно так и сказали: не хотите с нами на Марс улететь? …на Марс! Я и спрашиваю, а что мы там делать будем?

Я перебил ее, спросил:

— А какие они из себя?

И тут Вера, как нормальная глупенькая курица, простодушно протупила:

— Я как-то в кинохронике видела, они такие маленькие, серые и с большими глазами.

Я кивнул в ответ, и кроватная сетка снова щелкнула.

А все началось с простого вопроса.

Она меня спросила:

— Почему ты говоришь «мой ноутбук»? Ведь ноутбук – это английское слово, и означает оно – записная книжка. Значит, моя ноутбук, а не мой ноутбук?

Странно, о мобильном телефоне я действительно ее спрашивал, я это точно помню. Но я не помню, чтобы вообще произносил при ком-нибудь слово «ноутбук».

— А это когда тебя к нам привезли, и ты первый раз очнулся. Ты потребовал полцарства, коня и этот самый свой ноутбук. Причем все сразу и немедленно.

— Бред какой-то, — сказал я.

— Вот-вот, — ответила Вера. — Профессор тебя выслушал, и распорядился уколоть тебе несколько кубиков (она сказала чего именно, но я тут же забыл, чего именно профессор распорядился мне уколоть), и ты уснул. И, уже засыпая, ты еще сказал, что тебе никак нельзя в больнице, что за простой грузовиков большие штрафы, и еще что-то про логику и контракты.

— Про логику? — переспросил я, — может, про логистику?

Вера даже встрепенулась:

— Да-да, точно, про логистику. А что это такое?

 

Я не ответил.

Мы болтали, как ей казалось, ни о чем, она не поверила ни единому моему слову, поэтому и рассказала, в свою очередь, про марсиан в ночном колхозном саду. А я разоткровенничался как раз для того, чтобы выведать из нее хоть каких-то сведений о самом себе, то есть, о Михаиле Карасе.

Но пока узнал вот только это: про коня, про полцарства и про ноутбук с мобильником.

К слову, и кино ей не понравилось.

А вот я от «этого кина» получил форменный настоящий шок!

Причем даже не от самого фильма (его-то я видел в своей жизни десятки, если не сотни, раз), сколько совершенно от другого.

​

Но — по порядку.

​

Я согласился пойти с Верой в кино, и тем более, после того, как она с печальным и жалостливым видом показала мне целый ворох синеньких бумажек — именно так выглядели в те времена билеты в кино.

Мы пересекли бульвар Пушкина, прошли мимо высокой величественной стены с колоннами, выкрашенными в светло-салатный цвет, и я уже знал, что это оперный театр. Справа остался скверик с памятником-танком, и вышли к такому же огромному зданию, почти с такими же монументальными колоннами, как у оперного — к кинотеатру имени Шевченко.

И тут я остановился и даже раскрыл рот — ведь я сегодня уже проходил через это место, я пересекал эту Театральную площадь несколько раз с разных сторон, но только сейчас увидел...

Само по себе здание кинотеатра — квадратное, высокое, с колоннами, в тяжелом сталинском ампире (или как оно там называется). По обеим сторонам от главного — два входа в кассы, и касс много, потому что в кинотеатре четыре зала. Два больших на первом этаже и два маленьких на втором. За минувшие несколько часов я все тут изучил: в больших залах шли новинки советского и мирового кино, а в малых — старые или детские фильмы, а еще кинохроника и всякое прочее, научно-популярное.

Почему я так подробно рассказываю о фасаде? А потому что и рекламы по обеим сторонам центрального входа были расположены по тому же принципу. Два огромных панно показывали, что именно сегодня идет в голубом и желтом залах первого этажа, а внизу этих огромных картин — просто словами, какие фильмы и когда идут в маленьких залах красном и зеленом.

Практически каждый час новый сеанс! Мы любили этот кинотеатр...

​

Мы любили этот кинотеатр?

​

Я вспомнил!

​

Вспомнил... со временем тут сделают какой-то ночной клуб... названия не помню. Но ночной клуб — только еще будет, а сейчас это старый добрый кинотеатр Шевченко... Только теперь вопрос, откуда я-то на самом деле — из Киева или из Донецка? Впрочем, только кинотеатр из памяти и выплыл, больше ничего.

Все это мигом пролетело в моей голове, но глаза были прикованы к рекламам – две огромные симметричные картины, обе высотой считай от первого до третьего этажа. Реально огромные!

На левой были нарисованы не очень похожие на себя Луи де Фюнес и Фантомас. Причем, если сине-зеленого с кроваво-красными глазами Фантомаса не узнать было невозможно, то и в лысоголовом с бровями вразлет должен был угадываться туповатый комиссар Жюв. Картина была написана аляповатыми масляными пятнами, а буквы в слове не прыгали, словно си-бемоли с фа-диезами в нотной тетрадке, как все остальные надписи, а строгим шрифтом — «Fantomas».

​

А вот вторая реклама — она как раз и заставила меня буквально замереть на месте!

​

Все помнят тот момент в «Джентльменах», когда милиция накрыла эту криминальную троицу на какой-то там «хазе», и Савелий Крамаров говорит свою знаменитую фразу: «Всё, кина не будет, электричество кончилось».

Именно этот кадр и был тщательно — не аляповато масляными пятнами, — а именно тщательно и дотошно вырисован на огромном плакате справа от входа. Спиной к зрителю сидит у стола с поднятыми руками Георгий Вицин. У стены стоит Евгений Леонов — также с поднятыми руками, и в его правой руке бутылка, из которой течет на воротник пальто, а справа сидит Крамаров. В одной руке дымящийся окурок, а в другой — именно поэтому я и рот раскрыл — он держит …дискету!

В отличие от маслянистой, цветной и нарочито наляпистой картины «про Фантомаса» слева, эта была — словно фотография, словно фотообои, которые изобретут, наверное, только лет через тридцать. Когда мы подошли поближе, я даже ногтем царапнул — но нет, не глянец и не фотообои, а такая же масляная краска (или какую там используют художники для подобного рода произведений).

Я попятился несколько шагов назад, задрал голову и еще раз внимательно пригляделся. Сомнений не было — в правой руке Савелия Крамарова была зажата дискета в 3,5 дюйма, на которую помещалось, помнится мне, аж целых 1,44 мегабайта информации, и на ней красно-белела наклейка «Verbatim».

Больше того, на углу стола, я только сейчас это заметил, рядом с поллитровой стеклянной банкой, из которой пил водку Крамаров, лежала кассета VHS. На этой наклеек не было, но никаких сомнений – это была кассета к видеомагнитофону, который придумают, наверное, только лет через десять.

​

Позади нас с электрическим воем прогрохотал троллейбус.

— Мне холодно, — проговорила Вера.

Она мягко, но настойчиво попыталась затянуть меня внутрь, но тут я услышал громкий взрыв хохота и оглянулся: слева у стены на углу здания кинотеатра стоял ряд автоматов «Газированная вода», и у одного из них, крайнего, я увидел шумную группу парней и с ними... Таню Манерову.

Она нас тоже увидела, отделилась от своих друзей-приятелей и неторопливо пошла в нашу сторону — и теперь я ее рассмотрел подробнее: не такая уж она и миниатюрная. Больше того, даже излишне широковатая «в своей средней части». Иным мужчинам как раз такие и нравятся — «шоб там, где надо, шоб всё было», — однако мелкое личико и тоненькие ручки.

— Карась, привет.

Поздоровалась она со мной, но демонстративно и в упор разглядывала Веру.

— Что за кукла? — спросила она меня, но продолжала разглядывать в упор Веру.

— Ты, Манерова, не хами, — ответил я.

Вера, впрочем, никак не ответила, продолжала держать меня под руку.

Да и Манерова перевела на меня свои блеснувшие глазки, никак не смутилась, а даже широко заулыбалась.

— Так я чо ...я ничо. Гуляем?

— Гуляем.

И правда, такие, как Таня Манерова, мне действительно раньше нравились — маленькая, живенькая, словно мышка-норушка с глазками-бусинками. Ресничками своими хлопает и смотрит тебе прямо в глаза.

На плечах короткая коричневая вельветовая куртка, из-под нее цветастое простенькое платьице чуть выше колен — смело, как по тогдашней моде. И — …белые кеды на зеленой шнуровке…

Возле газированного автомата снова взрыв смеха и веселая суета.

— А воды хотите? — неожиданно спросила Манерова, ухватила Веру под руку и бесцеремонно потащила за собой к автоматам.

Следом, естественно, и меня.

Она растолкала парней, и те послушно расступились.

— Тебе ведь с двойным сиропом, да? — спросила она Веру, словно та была ей давняя подруга. — Гриша, нам с двойным. Нет, с тройным!

И тут у самого автомата я увидел давешне побитого мною Гришку. Был он в своем мутном свитере — то ли желтом, то ли коричневом, и с широким не по размеру отворотом-воротником.

Он обернулся, кивнул мне, как старому приятелю, как будто это не я его, а он меня сегодня утром побил в классе. Перевел взгляд на рыжую Веру.

— Ща! Айн момент, — и поднял руку над плечом, — стакан мне!

Гришке тут же подали пустой стакан, он поставил его в автомат, а к прорези аккуратно приладил трехкопеечную монету. Осторожно и очень мягко подтолкнул ее, и она исчезла в монетоприемнике. И когда внутри что-то щелкнуло, быстро выдернул ее обратно.

Монета — на леске!

Это ж ведь и я когда-то умел...

А кто тогда этого не делал?

Когда в стакан плеснулась порция сиропа и следом зашипела газировка, Гришка вынул стакан из автомата, и дал воде стечь. Теперь нужно было подождать несколько секунд, и все вокруг молча стояли и терпеливо ждали.

Снова зажглась лампочка, снова внутри аппарата загудел компрессор, и Гришка опять аккуратно вставил монету в прорезь, а стакан в автомат.

Толкнул, щелкнуло, дернул, вынул. И снова шумный взрыв радости и восторга!

Много ли мальчишкам надо для счастья?

Пауза, лампочка, компрессор, щелчок — стакан газированной воды с тройным сиропом.

— Спасибо, я больше не хочу, — Вера отпила два маленьких глоточка и протянула мне.

Стакан был граненый, мокрый, прохладный. Пить действительно очень хотелось, поэтому я одним движением вылил воду в свое сухое горло и протянул Гришке:

— Спасибо, — вежливо сказал я.

— Нема базарю, — Гришка поднял кверху «козу» из указательного и мизинца, как это делал Коля Питерский в «Джентльменах удачи».

Мы выбрались из общей толкучки, а у автомата без паузы тут же загалдели:

— Гришка, мне, и мне, и мне...

— А не хотите с нами в кино? — выбралась вслед за нами Манерова.

— У нас уже есть билеты, — ответила Вера и посмотрела на меня снизу.

— Ну-ну, кто раньше жил, тот и сейчас живет, — миниатюрная Таня Манерова, улыбаясь, ответила Вере, а смотрела в глаза мне. — А мы на чердак лазим. По пожарной лестнице во дворе. Бесплатно. Не хотите?

Я покачал головой:

— Спасибо, мы как-нибудь на стульях, в зале.

— А потом, вечером мы пойдем на Калиновку, тамошних пацанов погоняем. Или на Пятнадцатый участок. Еще не решили... Лось сказал, что ты сегодня с нами будешь.

— Это Лось так сказал? — переспросил я.

Манерову дернул сзади за локоть парень из свиты:

— Танька, тебя Гришка зовет.

Та оглянулась:

— Кому Танька, а кому Татьяна Валентиновна, — ответила Манерова и, помолчав, добавила: — щас, иду.

Почти совсем стемнело, и вдруг неожиданно, как по команде, в оба конца улицы на столбах мигнули одновременно все фонари и начали медленно разгораться бледно-синей, уходящей к горизонту, гирляндой.

И тут я увидел еще одну группу парней, они шли посередине широкого тротуара, редкие прохожие прижимались к краям. Впереди — Лось, в тех же своих серых брюках и остроносых пыльных туфлях, но теперь поверх рубашки клетчатый пиджак с поднятым воротником-стойкой. Слева и чуть сзади Лося вышагивал гориллоподобный Витька, следом Карандаш и Болт, и еще другие, мне знакомые и не знакомые — много, всего человек пятнадцать.

Манерова захотела что-то сказать, перевела взгляд на Веру, потом снова на меня:

— Ты это... сегодня про маникюр, это что, правда? — спросила она.

— Что правда? — переспросил я.

Манерова помялась секундочку и ничего не ответила. Потом притянула к себе Веру и что-то ей шепнула. Та усмехнулась и снова посмотрела на меня снизу.

— Ладно, пока, — сказала Манерова и, оттолкнувшись от Веры, «сделала мне» своей детской ручкой.

И миниатюрная, по первому впечатлению, а на самом-то деле толстозадая Манерова побежала к своим так, как это делают все женщины на земле — ногой за ногу, заворачивая коленки вовнутрь.

Вера опять попыталась утянуть меня, но я ее снова удержал.

— Погоди, сейчас пойдем.

Толпа парней подошла к автоматам, Лось увидел меня с Верой.

Какое-то время мы смотрели друг на друга и оба знали, о чем думает каждый из нас. Наконец, он, видимо что-то для себя решив, отвернулся к Гришке, который уже протягивал ему стакан с водой.

 «Джентльмены» Вере не понравились.

 

* * *

 

В ее комнату на третьем этаже медицинской общаги я взобрался по пожарной лестнице, потом пару метров по карнизу и — через женский туалет — в коридор. Какая-то здоровенная девица в домашнем халате мыла под краном в раковине тарелку с ложкой и лишь равнодушно провела меня взглядом в зеркале.

Мы лежим в темноте, пощелкивает под нами панцирная кроватная сетка. Я рассказываю ей о том, что войны не будет ни с Америкой, ни с китайцами, что летающие тарелки действительно летают, а перед глазами — дискета в руке Савелия Крамарова.

В самом фильме никакой дискеты, разумеется, не было.

Вот о чем я думал, поглаживая Веру по рыжим непослушным волосам, которые больше были похожи на пучок спутанной рыболовной лески «ноль три», или как она там у них, у рыбаков, называется.

— Пойду, — сказал я Вере.

— Я тебя проведу.

— До туалета?

Вера засмеялась и спрятала лицо в одеяле.

Поцелуй — это нежный антидот старению, — почему-то вспомнилось мне где-то когда-то от кого-то услышанное…